Снег, лес и камень

С уходом зимы Старая Хёг непременно отправляется в странствие - стоит только с полей сойти позднему снегу. Она сажает в корзинку всех своих пернатых приемышей - взрощенных и оперившихся, а некогда выпавших из гнезда ли, переломавших крылья ли птенцов. Чаще всего ей попадаются дроздята и воронята, но оказывался, бывало, в пахнущей хвоей и сушеной травой корзинке и выводок брошенных в гнезде совят, и незадачливый кукушонок, а однажды даже златоглавый и ласковый крошка-говорунок иволги. Впрочем, доброты старого сердца и заботы морщинистых рук хватает не только на детенышей: подбитые охотниками взрослые птицы тоже находят приют и спасение в доме Старой Хёг. Вот только с ними иначе - те либо улетают раньше срока, коль скоро затягиваются раны, либо остаются насовсем. Хёг знает, что с птенцами совсем другая история, что каждый из них - это целый мир в ладони, а миру, ясное дело, мир. Также как окрепшему крылу - небо. Вот и несет их с собой, и по дороге находит для каждого одному ему подходящую ветку. Прежде с Хёг частенько хаживали и звери: вертлявые зайцы, подрощенные медвежата, волчьи и лисьи нескладные щенки. Волчата попадали к ней уж совсем до неприличия часто, голодные и скулящие прибивались к ногам во время прогулки или обнаруживались в лесу с перекушенной капканом лапой. Так повелось еще во времена её далекой юности, сейчас укутанной что шалью гулким и плотным туманов веков. Так продолжалось столько лет, что не перечесть, пока в один вечер - когда за окном, кажется, стояла пурга, какой местные крестьяне не видели десятилетия до и столько же не увидят после - не спросил у неё крова спешащий из дальних краёв путник. То был старинный и могущественный друг, что изредка захаживал в её владения пропустить чарку-другую, поведать о том, что творится с той стороны света и вспомнить былые времена. То был, конечно, друг из числа тех, кого люди чтили и кому приносили жертвы еще до того, как предали забвению во имя новых богов - один из немногих, кто остался, и потому Хёг любила его нечастые визиты. Много ли кто носит с собой пламя силы, не обжигая при этом рук. Много ли кто в конечном счете может утаить от вселенной ей причитающееся. Так ей думалось. В тот вечер хромой, выжженный южным солнцем, выточенный вековым одиночеством до ледяной пустоши суровых глаз старец одним своим явлением разогнал всех прикормленных подопечных её тогдашнего дома по углам, щелям в крыше и дыркам в полу. От него за версту смрадило пустотой - то был неуемный молчаливый зов - печать того места, куда уже успели уйти некоторые из его братьев. Этот, впрочем, никогда бы не сдался бездне без боя, потому все еще и пылил сбитыми подошвами старых сапог дороги княжеств да королевств. Хёг, кажется, тогда торопливо поднялась поприветствовать его - пред древними вождями негоже сидеть даже колдуньям. Приблизившись, гость коснулся губами её смуглого морщинистого лба, напоминая им обоим: любой смертный - ребенок в глазах вечности. А все колдуньи, конечно, смертны. Он тогда говорил ей, мол, хватит. Довольно красть у тех, от кого тебя некому будет защищать, глупая, слабая, славная девочка. Добрая себе на радость и мне на горе. Миру - мир, черт бы с ним, пусть ему провалиться, но мертвому - мертвое: это древние, мощные, мстительные законы, сколько раз тебе, мол, упрямица, повторять. А она тихонько смеялась, всхлипывая и качая головой - была дана ей власть над многим, да не над своим бестолковым огромным сердцем, не умеющим оставлять зверя погибели. Вместе с тем, это был заведомо проигранный бой - выбор, сделанный в тот вечер за неё холодным что сталь на морозе пришельцем, не ведающим жалости, но не любви. Уходя, он протянул руку, коснувшись двумя пальцами выемки между её старческими ключицами, и свистнул, как показалось бы зрячему, не разжимая обветренных губ, отчего в хижине поднялся зимний ветер, распахнувший все ставни и разметавший по хижине травы и ягоды, обереги и свертки, а еще смоляные ведьмины волосы, убранные до того под шерстяной платок. Никогда больше не бывал тот старец гостем ей ни в том доме, ни во многих других, где Хёг доводилось жить многие годы спустя. Никогда больше не бывали звери ей подопечными, не латали руки её с тех пор животной плоти, мышц и поломанных клыков, не смывали спекшуюся кровь со свалявшейся шерсти. Одни только подранные перья, сломанные крылья, да перебитые птичьи лапки - Старая Хёг по прежнему без устали вырывала из лап смерти всех, до кого могла дотянуться. Всех, кого он ей оставил прежде чем навсегда ступить за порог, зная, что без этого малого тоска загрызет ей нутро быстрее любого воздаяния от вселенной. Много ли лет, много ли зим минуло с тех пор - Старая Хёг давно сбилась со счета. Гибнут короли и боги, горят и отстраиваются заново города. Мир себе стоит, время бегает вокруг, струится и вздымается, опадает кольцами к его ногам, а Старая Хёг знай себе спасает птиц, наговаривает урожай и врачует крестьян втридорога, а по весне ходит за силою, хотя почто она ей теперь: Хёг и сама не помнит большую часть того, что когда-то умела. Однажды особо теплой весной Старая Хёг забирается совсем далеко к северу, так, что её корзинка пустует долгие дни пути, и всякий птенец из неё давно обрел дом и остался далеко позади. Хёг в этом году особенно грустно - оттого она упрямо бредет дальше, оказываясь в тех краях, где веками не тает снег, а море сковано льдом. Она идет и думает о том, как они будут умирать - её маленькие приёмыши - от старости ли, болезни или новой охотничьей стрелы. Колдовской глаз зрит в суть и различает обещанное, а она и рада бы ослепнуть вовсе, да знает, что видение это - наказание ей за каждого спасенного. Напоминание ей, что любое спасение - временно. Старая Хёг ведает, какая смерть забрала и еще заберет каждого из её подопечных, и потому она идет, понурив голову, повязанную все тем же шерстяным платком, и опираясь на ивовый посох, что хмуро поскрипывает по снегу в такт с её медленным тяжелым шагом. Старая Хёг давно поняла, что ноша когда-нибудь станет тяжела не в меру - и правдивы были жестокие слова, сказанные в тот памятный вечер. Старая Хёг очень устала и давно готова заплатить по старым счетам. Она, по правде, намерена сделать это немедля, когда внезапно видит дым, поднимающийся над верхушками заснеженного леса, а в её голове почему-то разносится щенячий вой. Хотя вокруг стоит нерушимая ничем, кроме ее шагов и дыхания морозная-колючая тишина. В тот миг Хёг достает горсть семян из своих одежд и бросает их под ноги, снова зачерпывает их в ладонь, мешая со снегом, и давит в горсти. В следующий - оборачивается хищной птицей и летит на огонь. С высоты орлиный глаз различает горящую хижину и тлеющую изгородь, алеющий кровью с золотом на зимнем солнце снег и на нём изувеченные-переломанные тела, а рядом - облаченные в меха и шерсть по местным обычаям и вооруженные самодельными луками и плохим железом людские фигуры, что хищно смыкаются вокруг другой - маленькой, отступающей спиной прямиком в пожарище. С высоты орлиный слух различает улюлюканье, подначивающие выкрики и жестокий смех - и сильное, хлесткое крыло уверенно уходит в наклон, прорезает насквозь морозный, терпко пахнущий жженой древесиной северный воздух. Ловит-ложится на ветер, приходящий с запада и оставляющий на нарядном оперении нездешне-теплые, ласковые капли дождя. Старая Хёг гневно рвет, клюет, хлещет по чужим глазам, щекам и ладоням, незащищенным тканью и кожей, пока наконец не чувствует, как хрустит кость и лопается мышца справа, как клекот задыхается в животе, а легкие заходятся хрипом - последний из разбойников, кто еще чуть живой, исхитряется ухватить её за плечо. Тупое и грязное лезвие охотничьего ножа вспарывает плотное птичье сухожилие, колдовская кровь веером опадает к земле, и в её голове откуда-то из далекого прошлого старый жестокий бог любуется созданным полотном: Закатное золото, мерцающая гранатовая россыпь на молоке, летящий-танцующий в пламени, вздымающийся к небу сизый пепел и в нём: перья, перья, перья - от сброшенной орлиной личины, втоптанной-вдавленной в снег испускающим последний дух разбойником. Волчьи зубы отпускают еще горячее, бьющееся под языком разорванной жилой горло, Старая Хёг поднимает золотые глаза на мальчика, стоящего на снегу в одной длинной линялой рубахе из желтого льна да меховой шапке. Мальчик смотрит спокойно, изучающе одно лишь мгновение, прежде чем уверенно шагнуть вперед, переступая босыми ногами через тела убийц своей семьи, зарывается обожженными ладонями в роскошный мех и, наклонившись, припадает темечком к теплому лбу волчицы. Хёг прижимает серые уши к голове, прислушивается к стуку маленького сердечка - а слышится ей рокот копыт, танец мечей, тревожный перелив колоколов, да плач горюющих матерей и жен. А видятся ей кровь и пламень, бесчисленные лоскуты рваных знамен, реющие на горячем дымном ветру здесь и там, на том конце мира - и на этом. Давным давно почивший бог тихонько посмеивается над ней из глубин своей бездны: Ведаешь ли, девица, кого ты сейчас спасла? Старая Хёг сбрасывает и эту личину, поднимает опавшую к земле волчью шкуру, бережно укутывает в неё ребенка, и идут они прочь. Его смерть Хёг тоже ведает, хоть и гонит прочь травами, амулетами и наговорами много беспокойных часов и дней, пока мальчик не становится мужчиной, глядя на которого она окончательно убеждается - без толку. Его смерть по-прежнему пахнет сандалом и ладаном, по-прежнему носит цветные шелка, расшитые бисером и вереницей позвякивающих заливисто друг о друга монет, подобно тем, что светлоглазый старец однажды привез ей с востока - она еще тогда отчего-то испугалась и бросила безделицу в огонь. Хорошо хоть, ведает колдунья и другое: этой смерти ей не видеть и не оплакивать. Ведь нет доли страшнее для матери, чем пережить своё дитя. Так Иро становится последним и самым любимым приёмышем Старой Хёг.