Снег, лес и камень

«бузина, греческая дудочка, руна fehu — чай из ее цветов очищает кровь, а отвар из коры успокаивает сердце»

Сегодня в хижине особенно сладко пахло ранней осенью и прощально-ласковым солнцем - обещал быть хороший день, вероятно, лучший из последних дней тепла до предстоящей зимы. Даже такая бестолочь, как Ниффе, умудрилась это почувствовать. Из-за приоткрытой створки, ведущей в кладовую, донеслась робкая возня и затем скребящий, глухой скрежет грубых звеньев старого металла. Наконец, под безразлично-проницательным взглядом Хёг в проёме показалась лохматая голова цвета залежавшегося солода. Колдунья с трудом сдержала тяжелый вздох - что ж с тобой делать, глупая, слабая, злая девочка. Отчего получается только жалеть? Минула долгая, лютая зима, и отцвело целое лето с тех пор, как Иро привел её назад, околевшую чуть не до смерти, с лёгкими, исходящими кашлем и кровавыми хрипами, с ладонями, исцарапанными кустарником и камнем в мелкое решето, со ступнями, лилово-синими, сбитыми до мяса. Хёг хорошо помнит собачий вой с улицы в тот вечер - псы, понятное дело, требовали награды после изматывающей многодневной погони - и неровные, но твёрдые одинокие шаги через горницу. Сил девчонке, верно, хватило ровно до лежанки, и упала она на неё тогда так, что казалось - больше не встанет. Хёг хорошо помнит, как отчего-то ослабевшими руками отложила пряжу, посмотрела в потемневшие от злобы и усталости глаза воина, как повис-протянулся между ними обвиняющий невысказанный вопрос. - Брось, ведьма, - прорычал он тогда в безжалостно хрусткую тишину горницы, множащуюся пламенем очага на дне колдовских глаз, прежде чем подхватить с пола бурдюк с вином и выйти на мороз кормить собак. - Выхаживала и не таких. Хёг оставила наставления и укоры старому знанию о воине и звере, о горящих городах и рваных знаменах - обо всем том, кем был спасенный ею некогда из разбойничьих лап мальчик. Оставила их знанию и любви, давно примирившимся в её старом бестолковом сердце, и взялась за нелёгкое свое ведовство. Хёг отогревала, врачевала и баюкала, напитывала здоровьем и силой тонкое, истощенное дорогой и холодами тело. Неволею дарила девчонке ласку и жалость, что ещё одному бессчетному выпавшему из гнезда птенцу, и хворь и немочь сдавались под её настойчивым натиском, таяли, уступая место чистому дыханию и здоровому румянцу, блеску волос и мягкости кожи, не знающей шрамов. Впрочем, даже окунувшись в заботу о больной и нелюбимое, но мощное ремесло, Хёг по-прежнему недоумевала одному: Отчего возвращалась в тот вечер беглянка доброю волею, шагом своим.Что за участь могла напугать маленькую чужеземку поболе этой? На том беды этих глупых детей, конечно не кончились. Стоило Ниффе окрепнуть и подняться на ноги, Иро опустил засов да глянул так, что советы и наставления застряли в груди: безо всяких слов Хёг уже знала, что спорить без толку. Так же как знала, что вернувшаяся с ним Ниффе бы итак не ушла - по крайней мере, пока стояла снаружи жгучая, злейшая за последние много лет зима. Да только всё было неважно, уязвленный мальчишка мстил, яростно, злорадно, попусту оставляя её взаперти и выжигая попеременно то одиночеством, то собственной жестокостью. Так Ниффе провела несколько лун, ни разу не увидев неба и солнца, до тех пор, пока не пришла весна, и в поселок на побережье не приплыли первые торговые корабли - вот тогда-то воин придумал ей новое наказание - и открыл кладовую. Впрочем, Хёг не решилась бы судить - что милосерднее. До того, как Иро с видом победителя вволок в дом купленную у работорговцев старую и тяжелую цепь, между ними стояло хрупкое и какое-то нездоровое взаимопонимание. За исключением редких и недолгих истерик от долгого нахождения взаперти, случавшихся, как правило, в его отсутствие, Ниффе всю зиму была тихой и удивительно покладистой. Её дикая, горькая, упрямая лютость, обнаруживающая себя с первого взгляда, испарилась без следа, уступив место отстраненному и покорному безразличию. Иро привык, что его игрушка не дает сдачи, и, когда он наконец вышел от неё в тот день, с горящими растерянной яростью глазами и располосованным до крови лицом - полосы явно были от ногтей - Старая Хёг только хмыкнула над летящим ему вслед потоком отборной брани и, не предложив никаких трав и лекарств, покинула дом. Тогда она желала лишь одного - оказаться как можно дальше и забыть, не видеть больше, что делают друг с другом эти двое. Забыть, что простила своему некогда ласковому приемышу все злодеяния, задолго до того как он их совершит. В тот день, когда воин посадил Ниффе на цепь, Хёг так и не решилась вернуться в дом - и посмотреть на это. Прошло целое лето, пряное, терпкое, текущее меж деревьев словно горячий мед, кружащий голову с одного глотка, отпылало зноем, отгремело ливнями и ураганным ветром, а тонкая кожа Ниффе, не знавшая солнца, казалось, становилась еще бледнее и истончалась с каждым днем. Как глупо, право, думала Старая Хёг, знавшая, что длина цепи позволила бы девчонке не только выйти в горницу, но и спуститься с крыльца. Правда ведь, что гордость и упрямство способны держать сильнее любых оков. Несколько раз, сжалившись, Хёг вытаскивала задремавшую упрямцу на воздух, но стоило Ниффе проснуться, она зло сверкала глазами и, без колебаний, уходила к себе. Ночами, которые приходили после, девчонка всегда кричала во сне, отчего Хёг, наконец, и вовсе сдалась. Захочет - сама выйдет. Вот и вышла. И смотрела еще так чуднó - неуверенно, загнанно, точно побитый щенок. Солнечный свет струился в горницу и золотые облака пыли стайками клубились вокруг двух женщин. Полно, девочка, не мне тебя гонять, ты же знаешь. Хёг нехотя поднялась и хмуро протянула ей метлу, ничем не выдавая своего облегчения - светлые ресницы удивленно вспархнули вверх. Маленькая ладонь легла на древко. - Хёг, - жалоба застряла острой косточкой у девчонки в горле, хрипло, надсадно. - Я хоть и старая, девочка, но не слепая, - строго проскрипела колдунья, возвращаясь к прерванной работе. - Вижу, что плохо тебе. И ты сама виновата в этом. - Что… - неуверенно выдохнули обескровленные губы. Говорила Ниффе нечасто и, чужой язык, пусть и давно понятный, всё еще оставлял странное послевкусие во рту. - Что мне сделать? Было в этом вопросе столько безнадежной мольбы, что старуха сжалилась. Снова. - Осмотрись, - мягко посоветовала она. - Только смотри внимательно. Ищи то, что причиняет тебе боль. И девчонка послушно смотрела - не вокруг, нет, во внутрь. Умница. Толковая из неё выйдет ученица - Хёг, по правде, всегда об этом знала. И потому теперь - не торопилась, раз уж взялась учить, пусть будет толк, пусть. На ощупь перебирая травы и вместе с тем наблюдая, как остекленевший взгляд постепенно темнеет и наливается горечью, она продолжила: - Вот так. Найди то, что не можешь изменить. Нашла? Ниффе вынырнула из своих мыслей, и, подняв голову, неуверенно кивнула. - Хорошо, - удовлетворенно кивнула старуха и потрепала девочку по растрепанной голове. - А теперь сделай самое разумное, что только можно - смирись с этим, бестолочь. ТОЛЬКО с этим. - А.. остальное? - робко поинтересовалась бестолочь, после недолгого раздумья, всё так же сжимая метлу двумя руками. - А остальное, - ласковый смешок, - тебе не нужно. В тот день Ниффе вымела из дома весь сор, скопившийся за долгое лето, собрала шерсть с крыльца, а к вечеру - ночи стояли уже прохладные - разожгла огонь и согрела воды. После недолгих уговоров, Хёг нехотя помогла ей заплести волосы и усадила за травы - помогать. Незаметно спустились сумерки, и Хёг засобиралась к себе - сталкиваться с Иро по вечерам она, с некоторых пор, не любила. Да и понятно. Ниффе же осталась в горнице - благо, работы было впрок. Отбирать сорный цвет от редкого, злую траву от доброй, обнаруживать, что за это дикое, пустое, горькое время здесь ты хоть чему-то да научилась - и дожидаться тяжелых шагов. Когда дверь распахнулась, и снаружи потянуло сырой прохладой осеннего леса, она поспешно поднялась на ноги, обещая себе только одно: Не кричать. Смирись с тем, что не можешь изменить. Остальное тебе не нужно. Иро хищно, заинтересованно прищурился - и дёрнул цепь на себя. Она почувствовала хлесткий рывок к земле… и проснулась - уже собой. Тяжело, рвано дыша. Резко села, прогоняя остатки еще одного странного, жестокого и мрачного сна, из тех, что случались с ней иногда. Провела ладонями по лицу, прогоняя ночной морок, и выглянула на улицу, набирая полную грудь свежего воздуха. Время стояло совсем раннее - три, может быть четыре утра. Над горными вершинами поднималось солнце. Еще сколько-то она просидела так, восстанавливая дыхание, согреваясь, любуясь. Приходя в себя после очередного кошмара - и как никогда радуясь жизни, теплу и свету. Свободе. Прислушиваясь к мягкому и отчего-то очень родному шепоту у себя в голове. Остальное тебе не нужно. Когда они в следующий раз поймают мобильную связь, помимо уже привычных сообщений родным и друзьям, она отправит ещё одно - руководству. Предупредит о своем уходе.