Снег, лес и камень

Cause it comes and goes in waves - it always does It always does

Ниффе - так её зовут в одной из несуществующих жизней - сидит на проледеневшей до самой сердцевины изгороди. Ниффе чувствует себя этой изгородью такое у нее внутри смерзшееся крошево из немоты, горя, отчаяния, нежности-на-грани необходимости буран смешивает со снегом и уносит в холодную темноту её слёзы - и столько лет этим слезам, сколько было её надежде прошлой зимой пока надежда не умерла пока надежда не подохла под лежалым, почерневшим на исходе мороза снегом, не соскреблась с земли остатками старой травы, трухи и глины пока всех не заперли - и Ниффе тоже, оставили проводить ночи и дни с трупом в комнате без окон и без дверей и было в той комнате хуже, хуже, хуже чем в избушке старой Хёг за семи затворами и на одной цепи было ей хуже, чем в её трауре после пожара - траур прятал, помогал не чувствовать, не смотреть, быть злее, сильнее, податливее и ласковее. траур помогал быть кем угодно на свете, только вот незадача, опять не собой. Ниффе болтает голыми пятками над сугробом и раздраженно-отвлеченно думает, какого черта даже лютой зимой, даже в пургу, в любом из отрывков, любом из раскладов, из хаотичных и часто даже не складывающихся в общую картинку кусочков, даже в таких заведомо бракованных, как этот какого черта у меня всегда босые израненные ли, онемевшие от мороза или просто в усмерть чумазые стопы отчего я всегда вглядываюсь в темноту, каждый раз, даже сейчас думает, отирает порывистыми движениями злые слёзы, слушает, как за спиной с треском взвиваются вверх и лопаются в воздухе искры как пахнет костром, теплом и домом а еще - им. Он тоже стоит спиной к огню, по другую сторону от неё через пламя - протяни руку и обожжешься. В одной из этих историй, что сложатся когда-нибудь в сказку, имя ему - Рун. В прочих же (настоящих) историях ей вовсе нельзя произносить его имя - куда уж там назвать им своего первенца. И от того, что она носит то, иное имя, зашитым в своей груди столько лет, её иногда выворачивает таким нечеловеческим страданием, что реальность вспарывается через брюхо и выбрасывает Ниффе в самое неосуществимое сюда. и его -тень прежнего-придуманного него - туда же Так они и замирают в который раз сведенные её немотой и болью, будто тугою судорогой, пока она не открывает рот и не шепчет ему шепчет, мол, ты был прав ничего не изменится, а..? я всегда знала, что выбираю меньшее зло из всего, на которое только способна я всегда знала, как это будет потом как это будет больно как станет только больнее только не могла себе такого представить: какой ребенок может знать наперед, что его ждёт? Ниффе опускает голову, всё больше вмерзает во тьму, что смыкается со всех краёв - и она даже рада ей потому что я не могу больше, слышишь потуши его, пожалуйста, закидай снегом, залей, затопчи, умоляет она уйди и не возвращайся сделай что угодно, чтобы у меня не болело чтобы не чувствовать больше тебя и твой запах за своей спиной Он, конечно, молчит и никогда не слушается не двигается - там, на своей стороне огня и съедаемой мраком полоски земли ему незачем помогать ей - с того самого дня, когда она оставила его на залитой солнцем скамье в пробуждающемся от зимней спячки городе безразличных незнакомцев бросила в него клубящимся неизвестностью будущим без неё ему незачем помогать ей - и в этом отрезвляющая-жестокая справедливость её наказания ему незачем помогать ей видимо, поэтому он каждый раз приходит.