Лови момент, в грядущий день не верь

Где-то около двух ночи Маэдрос прокрался по коридору, словно высоченный, укутанный во фланель призрак. Дверь Фингона была приоткрыта, он толкнул ее и заглянул внутрь — так, что была видна шишечка на кровати соседа. — Фингон?.. — прошептал он. Фингон не отвечал. Он всегда спал очень крепко, и, припомнил Маэдрос со вспышкой вины, предыдущую-то ночь он вообще не спал. Ну, может, это было даже и к лучшему. — Фингон, я понял, почему ты так расстроился, — зашептал он достаточно тихо, чтобы не разбудить друга, и скользнул в комнату через дверной проем. И судорожно вдохнул, и шагнул на ковер. Находиться в спальне Фингона казалось действом таким интимным… почти вторжением. — Наверное, я правда очень запоздало на все реагирую, но ты же знаешь, я всегда так… ну, и я думал же, ты расстроен из-за того, что порвал со своим парнем, но это же не так, да? Ну, по крайней мере, Маэдрос надеялся, что это было не так: он уже отволновался по поводу того, что Фингон, возможно, пожертвовал ради него любовью всей своей жизни. Но потом он вспомнил, что у Нового Дружка — у Экс-Нового Дружка — был маленький член, и почувствовал себя лучше. И он заставил себя продолжать — что было куда лучше, чем снова и снова повторять все эти слова в своей голове. — Ты расстроился потому, что ты обо мне беспокоился, хотя я этого вовсе не заслужил. Просто ты такой человек, ты беспокоишься обо всяких ужасных придурках, из-за которых не спишь всю ночь. Но еще… я все думал, что бы почувствовал сам, если б ты так скрылся от меня, и я… я с ума бы сошел, впал бы в панику… — когда Маэдрос вернулся в свою комнату, одна лишь мысль о том, как Фингон без единого слова уходит в ночь холодную, заставила сердце Маэдроса затрепыхаться и сбиться с ритма. Он сполз по стене на пол и уселся рядом с кучей одежды Фингона. — Прости, что я так поступил. И прости, пожалуйста, за то, что я сказал перед тем, как ушел. Я был такой… такой… такой скотиной. Да что я знаю об отношениях? Что я знаю о том, как для тебя лучше? — да уж знаю лучше, чем кое-кто, намекнула ему некая первобытная часть его мозга. Он потряс головой, чтобы она заткнулась. — Надеюсь, что ты не жалеешь… Знаю, я совершенно точно не стою всех этих хлопот. — Маэдрос вытянул из пижамы длиннющую нитку и наматывал вокруг пальца, пока не стало больно. — Но я очень ценю все твои хлопоты. Мне реально так жаль, что я расстроил тебя. Я хочу больше никогда тебя не огорчать, но знаю, что наверняка огорчу. Похоже, я извиняюсь заранее еще и за это… Фингон не шевелился, его глубокое дыхание было единственным звуком, нарушавшим тишину маленькой комнаты. Маэдрос слабо улыбнулся и кивнул. — Ну хорошо, вот, собственно, и все, что я хотел сказать. Но заставить себя уйти он не мог. Ложиться в постель рядом с Фингоном было слишком уж смело, так что он подобрался к краю кровати, присел на краешек, вкрадчиво опираясь ладонью на ноги Фингона. И тут, итогом всех этих безумных часов, на него навалилась ошеломляющая усталость… и он свернулся клубочком и заснул. И проснулся с затекшей шеей, лежа на ногах Фингона. — Привет, — сказал Фингон. — Привет, — прохрипел он в ответ. Фингон сел в постели, — без рубашки, отметил про себя Маэдрос, засуетившись, — и улыбнулся. — Ну зачем ты проспал всю ночь там, в ногах! — упрекнул он Маэдроса. — Да все нормально. — У меня ноги затекли. — Ой! — Маэдрос подскочил, придушенно простонав от болевого спазма в шее. — Прости. — Тут гораздо удобней, — Фингон похлопал по месту рядом с собой. Маэдрос заполз на кровать, все время задаваясь вопросом, надето ли на Фингоне что-то ниже пояса. И неподвижно лежал поверх одеяла с Фингоном рядом, пока Фингон весело не отбросил одеяло за спину и не свернулся вокруг него клубочком. Как оказалось, ниже пояса он был без ничего. Маэдрос мог бы отдаться еще одному приступу тревоги… или путаным извинениям, но вместо всего этого решил попытаться Фингона поцеловать. Он и так был безрассудным глупцом, который делал в стенах дырки, а соседа — плачущим, так что целовать своего голозадого друга казалось делом, как раз подходящим для безрассудного идиота. Фингон, казалось, был согласен. *** И следующую ночь они опять спали в разных кроватях, но Фингон оставил свою дверь открытой, и Маэдрос отважился последовать его примеру. Он закрыл глаза и лежал в постели, надеясь услышать дыхание Фингона даже отсюда. Но вместо того он услышал кое-что другое — тоже знакомое… но с совсем иным эффектом воздействия. Фингон стонал. Маэдрос практически сразу после переезда узнал, что стены тут тонкие, а Фингон не то чтобы тих и сдержан в постели. Вначале его все это раздражало, все эти постпубертатные похождения Фингона, но очень скоро оказалось, что он… не возражает. Он никогда особенно не любил порно, да и мастурбация с ним случалась раз в год по обещанию. Но вот звуки, которые Фингон издавал… эти мягкие стоны… этот шепот… эти вскрики «жестче» или «быстрее», эти выдохи «да-а-а…», «вот та-а-ак…» — оказалось, их хватает, чтоб Маэдроса будоражило, словно подростка. Полностью осознавая, какой же он извращенец, Маэдрос закрывал глаза, настраивался на то, как Фингон стонет… и брал в руку свой член. И притворялся, что все эти выдохи наслаждения, эта еле слышная похвала — все это обращено к нему самому, и да, он пытался подстроиться по времени под кульминацию Фингона… Даже если Фингон и задумывался когда-нибудь, почему Маэдрос никогда не включает музыку громче или не уходит погулять, когда он приводит к себе в комнату парня, то он никогда об этом не говорил. Но теперь дверь Фингона была распахнута — как и дверь Маэдроса — и невозможно было ошибиться насчет природы того, что из его комнаты раздавалось. На какой-то панический и иррациональный момент Маэдрос испугался, кто же там с Фингоном вместе в постели… но достаточно быстро понял, что Фингон сам обеспечивает свое удовольствие. И стало ясно, что один Фингон или не один, то, как он стонет, оказывает на Маэдроса эффект совершенно тот же… и пижамные брюки Маэдроса уже поднялись домиком… Привычка — вторая натура; Маэдрос закусил губу и потянулся рукой вниз. Дрожащие выдохи Фингона… шелест простыней, звуки скольжения плоти… Маэдрос очень быстро потерял голову в тугой тесноте своего кулака. Он зажмурился и подстроил ритм своих движений под поскрипывание пружин кровати соседа, подаваясь бедрами вверх вместе со стонами Фингона… и лишь спустя некоторое время обнаружил: что-то изменилось. Фингон больше не стонал — он говорил! — голосом глубоким и задыхающимся: — Господи, Маэ… — говорил он, — господи, если ты и дальше будешь так стонать, я долго не продержусь… Маэдрос окаменел; ритм его движений сбился. На очередную паническую секунду он засомневался, действительно ли это говорит Фингон или это уже бред его собственного, лихорадочного и извращенного мозга. Но потом Фингон снова зашептал: — Маэдрос. — Ч-что?.. — Ты так сексуально стонешь… — голос Фингона был таким низким, и в нем слышалось восхищение, но Маэдрос был слишком встревожен, чтобы это заметить. — Это так возбуждает… то, как ты стонешь, когда себя трогаешь… Вообще, это не должно было быть таким уж откровением — звук-то, очевидно, распространялся в обе стороны коридора — но Маэдрос-то вообще понятия не имел, что издает какой-то шум! В ужасе он стиснул губы. — Э-э-э, так нечестно! — заявил Фингон, когда воцарилась тишина. Хоть голос его был по-прежнему глубоким и будоражащим, в нем послышалось веселье. — Я знаю, что ты меня подслушивал — так что за тобой должок, давай верни его! Ну давай же, Маэ, хочу тебя слышать! Но Маэдрос жевал свой язык и глотал свои стоны… и Фингон продолжал говорить. И скрип пружин кровати возобновился, и скользящий звук плоти о плоть стал громче, будто Фингон отбросил одеяло и сдвинулся на кровати ближе к ногам. Маэдрос нарисовал в воображении, как Фингон елозит бедрами по краю кровати… ноги его широко раздвинуты… и он ласкает себя… вверх… вниз… и лишь чудом ему удалось удержаться от вскрика. Жуткое смущение как-то вот не уменьшало его возбуждения… что, честно говоря, было для него вообще-то типично. А Фингон совсем, совсем не помогал успокоиться. На самом деле, Фингон пытался его убить. — Ты там кусаешь губы, чтоб не стонать? О-о-о, как я люблю, когда ты это делаешь… меня с ума сводит, как ты закусываешь губу, читая газету… это сексуально просто безумно, а ты даже не знал, а?.. А как я люблю, когда ты накручиваешь волосы на палец, когда задумался… ты просто не представляешь, как это возбуждает, как ты возбуждаешь меня… я хочу искусать твои губы… хочу твои волосы разлохматить… Маэдрос закрыл глаза, весь пылая. Да приходи сюда уже и сделай это. — Не могу перестать думать о том, как у тебя встает, когда ты слушаешь, как я дрочу… так люблю представлять, как ты сжимаешь свой член, когда я себя трогаю и фантазирую, что это ты меня трогаешь… — Фингон издал дрожащий вздох. — Не могу дождаться, как я раздену тебя. Хочу содрать рубашку и увидеть эти восхитительные веснушки на плечах — и целовать, целовать тебя до синяков на твоей чудесной коже. Хочу трогать твою грудь и видеть, как по ней мурашки бегут — ты же так легко мерзнешь, и… — голос Фингона дрогнул, — а что было бы, если бы я… языком коснулся твоего соска? Маэдрос перестал бы дышать, он был уверен. Перестал бы существовать. По правде сказать, единственное, что давало ему уверенность, что он все еще жив, было то, что он не мог перестать неистово теребить свой член. — Я хочу, чтоб тебе стало жарко, так жарко… Хочу прийти к тебе туда, отбросить одеяло и увидеть тебя… голого, потного, хочу видеть тебя… одурманенного, Маэ, вообще без ума от того, как сильно ты хочешь меня… Я сяду на тебя сверху и слижу с твоей кожи каждую капельку… — голос Фингона стал хриплым, речь — невнятной, он задыхался. — А затем я нагнусь и возьму твой член в рот… так что каждый раз, когда ты толкаешься в свой кулак — это будто ты толкаешься прямо мне в горло… Маэдрос издал пронзительный всхлип, совершенно не в силах сдержаться — и ему уже было слишком все равно, чтобы беспокоиться об этом. — ФИНГОН! — Черт, потрясающе… — отозвался Фингон с довольным задыхающимся смешком. — Совсем другое дело… Много времени у них это не заняло. На этот раз была очередь Фингона красться в темноте и оккупировать краешек кровати. — Приве-ет, — сказал он почти даже застенчиво. — Приве-ет, — Маэдрос протянул к нему руку, ничего не желая сейчас так, как Фингона рядом. Обычно он сам бы застеснялся, но сейчас ему было так хорошо, что даже не было стыдно за кучу салфеток, запихнутых под кровать. Фингон, в одних трусах, пристроился рядом с ним, свернувшись калачиком на месте, которое, подвинувшись, освободил Маэдрос. — Это было забавно, — проговорил он, и его минутная стеснительность испарилась, сменившись чистейшей радостью, которой он прямо-таки фонтанировал. Он уткнулся носом Маэдросу в ключицы и водил им по фланели пижамы, пока, наконец, не коснулся обнаженной кожи. — М-м-м… сексуальная пижамка, но ей лучше будет на полу… — Хорошо, — сказал Маэдрос храбро и потянул рубашку через голову, застревая на полпути, так что без помощи Фингона было не обойтись. Фингон аккуратно распутал пижаму, и оказалось, что виновник всему — зажим для волос, за который рубашка и зацепилась; волосы Маэдроса упали ему на лицо, и Фингон пропустил прядь между пальцами. Маэдрос покраснел; Фингон заправил прядь волос ему за ухо и затем осмотрел маленькую голубую заколочку, покрутив ее в пальцах. — Это просто чтоб они не путались ночью, — пробормотал он, в то время как Фингон глядел на заколку с явным восторгом. — И что, помогает? — Нет. Фингон рассмеялся, отбросил пижаму и обвился вокруг него… и у Маэдроса слегка закружилась голова от счастья ощущать его обнаженную кожу. Какое-то время они помалкивали — Фингон методично прокладывал дорожку из поцелуев на груди Маэдроса, а Маэдрос поглаживал его волосы и размышлял, отважиться ли снять оставшуюся часть пижамы… — Я так предвкушаю рано или поздно заняться с тобой сексом, — в конце концов, проговорил Фингон, — но пока… Вау, Маэ, я даже себе не представлял, что мастурбация в соседних комнатах может так возбуждать! — Может, как-нибудь повторим? — спросил Маэдрос, прежде чем прикусить язык. Губы Фингона опять сделали его глупым и безрассудным. — Черт, да-а… — Фингон поцеловал его в плечо. — Все, что хочешь, детка… У-уф! Что это было? А Маэдрос уже перевернулся, вжал его в подушки и так безудержно целовал, что Фингон аж взвизгнул. И Маэдрос не ответил ему, да Фингон и не стал спрашивать заново, но Маэдрос надеялся, что в его поцелуях чувствуется то ликование, что он сам испытывал. Он даже слегка укусил Фингона, чтобы доказать, что все слышал. — Детка… — прошептал Фингон, и Маэдрос почувствовал себя самым счастливым идиотом в городе. В мире. Он обязательно завтра заделает стену — это самое меньшее, что он может сделать. *** Не спрашивай, нельзя знать, какой мне, какой тебе конец предначертали боги, Левконоя, и не искушайся вавилонскими числами. Лучше стерпеть все, что будет. Много ли зим уготовил Юпитер или последнюю, которая сейчас разбивает о скалы во́ды моря Тирренского? Будь мудрой, ви́на цеди и кратким сроком надежду долгую укороти. Пока мы говорим, уходит завистливое время: лови момент, как можно меньше верь будущему. Гораций, «Оде к Левконое» (сб. Оды, I.11)