the fault in our genius

На крышах окрестных домов виднелись лёгкие, едва заметные шапки снега. Первый снег, напоминавший сахарную пудру на одном из тех круассанов, которые на завтрак, вместе с утренним чаем, Сехуну приносили вот уже несколько дней. Уже несколько дней… За это время на нём побывало уже два наряда, которые, как оказалось, принадлежали дворецкому. Они все пахли свежо. Выстиранные, будто их драили около трёх раз просто потому, что оставался порошок. Это казалось слишком странным. То, что больше ни одни предмет его гардероба больше не пах молоком и виски. Потому что именно этот аромат так сильно напоминал о Ким Чонине. Он жил буквально в двух комнатах от юноши, и, будь у молодого человека желание зайти и извиниться за что-то, он бы сделал это непременно. Но О не хотел делать этого, так как понимал, что ни в чём не виновен. Он просто сыграл то, что помнил. В этой мелодии не было ничего обидного или даже посягающего на мастерство великого, автора того произведения. Это был лишь взгляд Сехуна. Именно так он, будучи тогда ещё подростком, чувствовал эту композицию. Сам же обиженный, до глубины души проникшийся слишком тонко осязаемой ревностью Ким Чонин, слишком редко выходил из своего кабинета. Сквозь свои репетиции, коими О за последние дни истерзал свои руки, юноша слышал, как дворецкий звенит бокалами и лишь иногда — тарелками. Признанный всей Англией скрипач за это время ни разу не притронулся к инструменту. Кажется, он был подавлен, хоть Сехун и до конца не понимал, чем. И, всё же, ему удавалось видеть Чонина. Новому жильцу небольшого поместья за городом разрешали выходить лишь в сад, выход за его пределы же был воспрещён. Почему-то, все боялись, что он сбежит. В те редкие моменты, когда хозяин дома решался прогуляться по своей законной территории, О тут же натягивал предложенное ему пальто и отправлялся в сад с какой-нибудь книгой. В его владениях были всего две, да и те он отыскал случайно, в шкафу, видимо, от прошлого гостя. Юноше было стыдно за то, что он не прочитал ни строчки и за всё это время даже не пробежался по ней взглядом. Вместо этого он занимал одну из удобных лавок и, делая вид, что он безумно заинтересован книгой, принимался рассматривать то, как по своим имениям гордо шагает непревзойдённый скрипач. Он был чем-то вроде идола. Только идолы, боги, умеют совмещать в себе столько противоречивых качеств. Каждый раз, когда он поднимал голову и смотрел куда-то вдаль, он напоминал отрешенного от этого мира романтика, возвысившегося над всем человечеством, отринувшего идеалы обывателей своей эпохи. И, всё же, его не хотелось опускать на землю, не хотелось, чтобы он спускался с того пьедестала, на который воздвиг себя просто потому, что он видит больше, чем общество вокруг. Но, вместе с тем, в чертах его проглядывалась ничем незатемнённая гордость. Такой природа обычно одаривала аристократов, уверенных в том, что они не обеднеют никогда. Но как же всё это мимолётно… Всё, кроме его лица и таких противоречивых чувств, отражавшихся на лице гения. Таких противоречивых чувств, заставлявших Сехуна становиться мелким мальчишкой, который опускается до подсматривания за кем-то, кто ему не безразличен. Стало быть, от отца по крови ему передалась любовь к загадкам. Однако, признавать более прозаичное объяснение, он не решался. В отличие от прислуги. Они не гнушались подслушиваний и перешёптываний за спинами. Сехун прекрасно это замечал. Наверное, громче был только крик его совести, когда он впервые принял свёрток от мистера Вайтпейна. Их недовольные взгляды всегда провожали молодого человека, когда тот выходил на прогулку или бродил по дому лишь для того, чтобы немного отдохнуть от игры. Они были всюду. И в этот раз О решился выяснить, почему. Как и подобало в девять часов утра, в его комнату постучались. Три негромких, но ощутимых стука раздались в пределах комнаты Сехуна. Получив положительный ответ, на пороге оказалась девушка. Эмма, как однажды сказал дворецкий, каждое утро приносила завтрак так незаметно, что порой О казалось, что с такими удивительными манерами горничной, она, наверное, раньше работала в лучших домах. Будто не замечая Эмму, как того требовал этикет «тех, кто выше», он незамедлительно направился к двери, преграждая ей выход. Заметив такое поведение, юная особа сжала в руках пустой поднос и опустила взгляд в пол. Она думала, что чем-то провинилась, но, на самом деле, ей придётся нести на себе бремя вины прочей прислуги. Это они вели себя неподобающе. — Я не буду долго разглагольствовать. Я от этого слишком давно отвык, — он пытался смотреть на Эмму уверенно, как обычно на слуг смотрят хозяева. Он бы хотел этого. Может, тогда прислуга не смотрела не на него настолько вызывающе. — Почему все смотрят на меня так, будто я украл что-то у Ким Чонина? Отвечай. — Я… я… — горничная замялась, явно не решаясь сказать того, о чём на кухне часто сплетничали «низшие» обитатели дома. — Простите, но господин Ким запрещает нам разговаривать с гостями. Также указано и в правилах поведения горничных, поэтому я… Разрешите мне удалиться. — Правила запрещают разговаривать с господином или его гостями до того момента, пока они сами этого не захотят, — несмотря на то, что своего имения лишился давно, юноша абсолютно точно помнил то, чему учил его отец. — Итак, я обратился к тебе. Ответь на мой вопрос. — Вы… Вы украли у хозяина… его покой, — она неуверенно сглотнула и ещё крепче прижала к себе поднос. И, всё же, не решалась посмотреть на гостя. Это было запрещено правилами. — Я? — Да. Каждый раз, когда дворецкий заходит к нему, господин о чём-то думает. Иногда он даже забывает о еде и дворецкий уносит её назад, на кухню. За последнее время он не играл на скрипке ни разу, чем несказанно опечалил некоторых слуг, ведь они восторгались его талантом. Многие из них думают, что… Что… Причиной его беспокойства являетесь вы. — Я думал, они умнее, — на его лице появилась печальная улыбка. Он никак не мог понять, что так гложет скрипача. Неужели, он и правда был задет настолько сильно? Неужели он так горд, что в нём не найдётся ни капли желания смириться с происходящим? Тем более, юноша ни на что не претендовал. Он уже давно похоронил мысли о том, что когда-нибудь станет прославленным скрипачом. Он уже ни на что не надеялся. Скорее всего, мистер Вайтпейн уже нашёл себе нового курьера, поэтому Сехун останется безработным и пойдёт скитаться по Лондону в поисках хоть какой-нибудь работы. Он мог отказаться от многого, но, если судьба захочет отобрать у него его комнату и хоть более-менее приличное пропитание, он будет спорить с ней до последнего. Как вариант — умолять мистера Вайтпейна, чтобы тот взял его назад. И, тем не менее, как бы не разрешилось пари, связи с гением ему не помогут. Судя по реакции, он наоборот, сделает всё, только бы ни один концертмейстер не услышал ни единой буквы имени бывшего курьера. И поэтому молодой человек был зол. Он не виноват в том, что у Чонина не получается то, что с такой лёгкостью удаётся «какому-то курьеру из неблагополучного района». Вдруг, его размышления прервали знакомые ноты. Плавно игравшая мелодия доносилась из гостиной, но, так как комнаты на втором этаже были расположены вокруг «вырезанного» квадрата, шумы первого этажа доходили до всех. Впрочем, в этот момент печальная улыбка Сехуна сменилась радостной, с некой хитростью. Композиция была традиционной, сыгранной, как и любил Ким: по нотам, с тщательно облюбленной каждой ноткой нотного стана. О казалось, что никакой Чонине не романтик. Он подчинён нотам и мало что представляет без листа, а стан держит его будто в клетке, из которой он не спешит выходить. Однако, юноша, не ведая, что тем самым раздосадует и хозяина, и прислугу ещё сильнее, взял в руки скрипку. Он знал это произведение. Одно из те, простых, над преобразованием которых он сидел не больше двух дней. Странно, что сегодня у гения было настроение именно для этого. Взяв в руки инструмент, выданный ему скрипачом ещё несколько дней назад, он начал играть. Плавная мелодия превратилась в более быструю, и, в то же время слегка игривую, будто рядом с маэстро появился маленький ребёнок и вот-вот норовил сделать какую-то мелкую гадость. Сехун хотел, чтобы Чонин тоже злился. Хотел злить его специально, поэтому, на время успокоился. Скрипач поверил, хоть и, наверное, уже уловил схожесть этих композиций, а точнее то, что они, в сущности, играют одно и то же. Он продолжил свою медленную мелодию, скорее всего от души наслаждаясь тем, что теперь-то всё идёт так, как того требует нотный лист. Однако, счастье длилось недолго. Как только перед Сехуном пронёсся последний, буквально плывущий такт, он решил идти в атаку. Распахнув дверь своей комнаты, он принялся играть с самого начала. Внизу, как и несколько минут назад, будто снова появился мелкий мальчишка. Гонимый скрипкой вышедшего в коридор О, этот образ словно сбежал по лестнице, даря прислуге приподнятое настроение. Мальчуган, чья картинка с помощью мелодии становилась такой реальной, оказался в гостиной и не знал, что же ему опрокинуть первым: тумбу, сервиз на столе или триногу с нотами? Но его вдруг остановил тот, чью фамилию в этом доме произносили только с приставкой «господин». Сначала, он будто был зачарован происходящим, и даже опустил скрипку, восторгаясь такой простой, воздушной и даже где-то детской игре, казалось бы, недостойного, но затем, вновь удобно взяв инструмент, начал играть что-то резкое, быстрое. Атмосфера, которую создавало это произведение пугала. Теперь дом казался не светлым местом, где может доноситься радостная музыка. Это место овеяно страхом, а в каждом тёмном углу прячется бездонный, тёмный ночной кошмар, норовящий словить кого-то из слуг и поглотить, утащить вместе с собой в глубокую бездну. Настроение произведения было таким же трагичным, как и настроение скрипача. — В его руках — мёртвый ребёнок*, — тихо пронеслось в голове Сехуна, только он услышал последние несколько строчек. Чонин закончил, и, не кланяясь, злостно посмотрел на юношу. В глазах прославленного гения — обида на весь мир и, в особенности, на самого гостя, который так внезапно был найден на улице и лучше бы оставался там, гнить в болоте подле попрошаек. Казалось, он не простит Сехуну того, что он отказывался понимать. Впрочем, уже неважно. Резко всучив камердинеру скрипку, Чонин всё также резко схватил своё пальто и отправился в сад. И что-то Сехуну подсказывало, что за ним туда вновь идти не стоит…