Омут

(1894. Четыре дня пути до Вены, Австрия) Стук колес локомотива должен был умиротворять, но вместо этого молоточками часов непрерывно бил в виски. Стук-стук. Стук-стук. Стук-стук. Сон был твердым и по холодному колючим, как-будто я ступал босыми ногами по шершавой наледи озера, едва прикрытой крупинками снега. Вокруг меня царила немая белизна, изредка ломая ровный контур белого неба тонкими росчерками ветвей, едва виднеющимися из-под навалившегося на них, плотного белого сугроба, опасно прижимая, а то и ломая ветви гибких рябин, огибающих заводь. Но мне не было холодно, какой викинг признается, что боится холода? Я смотрел себе под ноги, на свои голые, белые пальцы и синими ногтями, а потом двинулся вперед, к манившей меня лунке, темнеющей темными водами вдалеке. - Герхард... - чисто и звонко, но к то же время, словно издалека позвала меня вода, и из леденеющей прямо на глазах лунки потянулась к краю бело-синяя, водянистая рука с обломанными черными когтями, отчаянно пытаясь ухватиться за ее край, но бессильно царапая толстый кусок льда, Вода, словно не желая выпускать звавшего меня, стремительно покрывалась слоем прозрачного стекла. Неожиданно ударил по щеке ледяной ветер, и я сразу почувствовал холод скального озера. Мгновенно закоченели конечности, отдаваясь болью в пальцах, но я успел сделать еще один шаг, и упал на колени, прямо перед выемкой озера. Из-под ледяного прозрачного стекла на меня смотрел мертвец. Его кожа, казавшаяся иссиня-черной в воде, плотно обтягивала череп, длинные волосы, извиваясь как морские змеи, тянулись вверх, одна рука, зажатая хваткой холода, упорно скребла край лунки, вторую же, он ладонью прижал ко льду перед собой. Я заметил, как в зияющую пустотой глазницу, проплыла, находя в нем углубление, мелкая рыбешка, и бешено извиваясь хвостом, прорвалась внутрь черепа. - Гер... Я вздрогнул, и проснулся, обливаясь холодным потом. *** -Кхай - старательно выговаривая букву "Г", практически непроизносимую в их собственном языке, произнес он. Мне не нравилось то, как он произносит мое имя. Их варварский язык был слишком груб, чтобы произнести его правильно, и мне пришлось смириться с различными вариациями своего имени. - Кхай.. Тише, тише. Я хотел, чтобы он замолчал. Я был зол, не знаю почему, но теперь я был зол постоянно. На него, на его красоту и стать, то, как на него, него – мою собственность заглядывались все, от красивой дочери старосты и огромным приданным, до уродливой дочери ведьмы. Мне хотелось поставить на нем клеймо, как горняки клеймили прыткую скотину в сезон спаривания, чтобы после забрать приплод. Мне хотелось, чтобы он страдал от своей красоты. Но вместо этого, я засунул кулак ему в рот, ободрав собственный костяшки пальцев, чтобы он наконец заткнулся, и трахал его в едва успевшее покрыться корочкой коросты отверстие заднего прохода, которое я до этого разрезал длинным кинжалом. *** - Герхард. Иди.. Иди.. Снова холод. Босые пальцы понемногу уже начинают чернеть. Кажется, надави я на них, и они отвалятся от ноги как плохо склеенный леденец. Я все еще ищу по замерзшему озеру. Сила голоса тянет меня туда, вперед, а потом на самое дно. Я знаю, что должен сделать, но все еще сопротивляюсь. Стук сердца отдается стуком локомотива у меня в груди, мой крик созвучен с ревом гудка, и я вновь просыпаюсь. Теперь я могу проснуться только так – когда колеса останавливаются вместе с моим сердцем. Однажды, вместо того, чтобы вернуть меня из царства Фата Морганы, оно просто остановить его. В темноте блеснуло зеркало, которое я разбил много дней назад, и я швырнул в него вазу. В осыпающемся крошеве серебра и стекла мне послышался шершавый, как трение наждачки о наждачку, смех. ** Немыслимо. Гадкая улыбка ведьминого отродья не оставляло мне выбора. Она все-таки клеймила его, клеймила до того, как это успел сделать я, клеймила гадкой отравой, зельем ее матери, вызвавшем похоть и страсть. - Пошел вон. Я ушел, не оглядываясь, зная, что он смотрит мне вслед покрытыми поволокой глазами, какие бывают у овцы, когда ее ведут на забой. Но это был не конец. Стоило солнцу скрыться за горизонтом, я направился к знакомому мне Храму ведьмы. Она знала, что я приду, она ждала. Чего она не ждала – что я свяжу ее посреди комнаты и заставлю смотреть как я забиваю ее мерзкую дочь до смерти, чередуя пытки, расчленение и изнасилование ее тщедушного тельца, сначала наслаждаясь ее криками, а после уже не обращая внимание на остывающий градус тела. Опробовав и осквернив как сумел каждую ее часть, я отреза́л ее, и кидал на колени матери. А под утро, поджег нечестивый храм и ушел. Клейменного, распластанного на алтаре со счастливой улыбкой и без капли крови, я не тронул. Но ведьму – ведьму я забрал с собой. Накинув ей петлю на шею, я оттащил ее на самую середину Скального озера, и привязав камень в другому концу веревки утопил в лунке, наблюдая за тем, как выпучиваются и лопаются ее глаза, пока она погружалась все глубже и глубже в прозрачные воды Скалистого. Кажется, к тому моменту, ей уже было все равно. ** - Герхард… Я падаю на колени. С моих пальцев, из глаз, рта и ушей сочится субстанция без запаха и вкуса, но вызывающая такое отвращение, что, если бы было чем, я бы изрыгнул содержимое желудка в лицо мертвой ведьме. - Чума на твою голову, Сын Белого народа, Герхард. Ее синяя ладонь, острая, как лед, пронзает мою грудь, но вместо крови из нее хлещет гной. Я еще не знал, что под моими шагами умирает и прогнивает земля, не знал, что воздух, подхватывая мое зараженное дыхание, уносит его на запад, и спустя время чума охватит сначала дальние поселения, а потом и близлежащие, а меня захотят сжечь вместе с моей матерью. Но я уже знал, что просмердит все, в оскверненной и оскверняющей саму душу округе, и я ликовал. Я желал им той же участи. Вонь, стояла невыносимая. Смердело все - люди, дома, дороги, животные. Вместе с западным ветром удушливое лето принесло в город запах погорелища, а затем и сладковато-тошнотворный душок разложение. Деревни к западу сожгли вместе с вопящими от боли людьми, но никого это уже не волновало. И я знал, что поселение, вниз по реке, где мне так легко далась расправа над ведьмами перестанет существовать, стоит мне подняться выше и выхолостить огромные волдыри на моем теле, полные гноя. ** - Кхай?.. Шатающийся на ветру, высохший труп, поддерживающий руки и ноги на трухлявых костях и жилах, со вздувшейся кожей лица и бугристыми нарывали вместо изгибов снова пришел ко мне во сне. Он хрипит, но в его теле нет крови, чтобы смазать заскорузлое без влаги горло. Он может только хрипеть. - Кхай?.. ** Локомотив резко остановился, на мгновение останавливая и мое сердце тоже, и я проснулся. Зеркало, целое и невредимое висело напротив. Из него уже даже не злобно, а как-то устало, словно в преддверии победы, узнаешь, что война в самом разгаре, щерила свои гнилые зубы с белесыми деснами, едва их удерживающими, ведьма.