Однажды в Хогвартсе

Для кого-то Хэллоуин был весёлым праздником – с дурашливыми проказами и обязательными сладостями. Мне же тыквенные маффины и котелки, карамель и забавные рожицы тыкв не могли подсластить горькую правду: Хэллоуин раз и навсегда перевернул мою жизнь, сделав сиротой и приживалой в семье, где меня никогда не любили. А первая часть ритуала помолвки и вовсе возвела этот праздник в разряд тяжкой повинности. Уже к ужину о помолвке знали все. Факт свершения её между преподавателем зельеварения и «особым учеником» Хогвартса всколыхнул уже затихшую молву. Меня рассматривали чуть ли не под лупой, чтобы найти что-то отличное от других, чем я мог приворожить разборчивого учителя. Ужин я отсидел будто на иголках, бездумно уставившись на разрисованные в духе праздника тыквенные печенья. Меня не оставляли одного: Гермиона, Невилл или близнецы Уизли постоянно курсировали где-то поблизости. И когда семикурснику с Пуффендуя показалось, что он вправе задать мне свои вопросы и – что удивительно – добиться от меня ответов, Гермиона мастерски исполнила Летучемышиный Сглаз. Нетопыри, облепившие обнаглевшего ученика, вызвали у остальных взрывы хохота, и Гриффиндор остался при своих баллах – даже учителя посчитали это остроумной шуткой. Надо ли говорить, что я повесил нос. Вся эта нездоровая шумиха трепала мне нервы. Однако сглаза хватило, чтобы моего сопровождения стали опасаться больше, чем меня, – по версии «Ежедневного Пророка» прошлого года – законченного психа. Рон и Гермиона веселились вместе со всеми и, конечно, не могли оставить меня в сторонке пережёвывать неудачи. Я почти насильно был втиснут в огромную пустотелую тыкву, – друзья, естественно, знали, что у меня практически нет колдографий, и старались это исправить. Поэтому они не пропустили новой забавы, придуманной Дамблдором: в Большом зале поставили несколько тыкв, которые вырастил Хагрид у себя на участке. Их размера хватало, чтобы ученик среднего роста мог стоять внутри во весь рост, не сгибаясь. Мы решили сделать групповой снимок (сейчас он занимает почётное место на нашем камине). Должен сказать, что задумка была отличная: моё лицо – не самое радостное – выглядывало из вырезанного глаза, как и лицо Гермионы, а Рон пытался сунуться в прорезь носа. Поскольку нам троим в тыкве места было всё же маловато, мы то и дело поскальзывались, хватались друг за друга и шутили. Да, усилия друзей расшевелить меня не пошли прахом: на какое-то время я даже забыл, что это Хэллоуин, и смеялся вместе со всеми. Но стоило подойти к столу за соком, как хорошее настроение снова исчезло. Пересуды никуда не делись. Как костёр, получивший новых дровишек, людское пламя гудело, шуршало и отбрасывало яркие искры новых сплетен, в которых уже давно всё было определено. И где у нас с профессором проходили свидания. И чем меня опаивали, прежде чем поволочь в койку. И сколько раз в неделю я «думал об Англии» в объятиях «сальноволосого гада» и «крючконосого развратника». Неделя прошла настороженно. Меня по-прежнему преследовали домыслы и слушки, и только какая-то отрешённость спасала от постоянных нервотрёпок. Если всё это слышал я, человек с вполне заурядным слухом, то чего умудрился наслушаться Снейп, оставалось лишь представлять и ужасаться. Но если он и обращал на это внимание, то внешне это никак не проявлялось. Он всё так же строго относился к представителям трёх факультетов, так же назначал отработки и кривился по утрам. И всё же кое-что поменялось: Снейп внезапно потерял ко мне всякий интерес. Впрочем, это было закономерно: не сними он своих законных двадцати баллов, кто-то обязательно сложил бы два плюс два, и по Хогвартсу поползли бы очередные нелепые слухи. Слухи ползли и так, но не столь изощрённые, какими могли бы быть. От очередной напасти – почты, переполненной Громовещателями, – меня избавил Дамблдор. Нет, он не мог запретить людям их посылать, но его умений хватало зачаровать их так, чтобы они истлевали ещё на излёте, не издав ни звука и не испортив мне аппетит. Пару раз мне приходилось выслушивать претензии от чужих людей о моём ужасном поведении – Англия никак не хотела принимать сексуально озабоченного героя – и терять от огорчения аппетит и сон. Нет, не подумайте ничего такого – я не жаловался Дамблдору. Он сам мне предложил заколдовать письма, когда от голода я свалился в обморок прямо в коридоре перед Гриффиндорской башней. Его искренняя забота меня обрадовала – настолько же, насколько огорчило молчание крёстного, который непонятно чем занимался в своём особняке, но черкнуть несколько строк послания за всю неделю ему, наверное, не пришло в голову. В общем, ситуация сложилась более или менее (как говорил Снейп, когда к зелью не-слизеринца невозможно придраться) «приемлемая». Однако моя жизнь никогда не подкидывала только сплошные плюсы. Я и не ожидал ничего подобного, но для разнообразия хотелось какого-то приятного бонуса. Не вышло. Да я бы и минусом, честно говоря, это не назвал. То ли из-за одного из своих кодексов чести, то ли принимая семью декана (даже если она пока находилась в ранге предполагаемых) в разряд своих, слизеринцы в общей массе старались меня не задирать. Особой любви, впрочем, они не проявляли тоже, но практически все поголовно кивали в знак приветствия и не нарывались на потасовки. Меня это полностью устраивало: голова не отвалится кивнуть кому-то, даже если этот «кто-то» в недавнем прошлом здорово портил тебе жизнь. Гермиона в качестве моей подруги тоже попала в «круг неприкасаемых» и со мной была солидарна. Как человек, изначально чуждый магическому миру, она старательно изучала его законы, и снобизма чистокровных по отношению к таким, как она, попросту не понимала. Я, будучи воспитанником магглов, вряд ли по их системе «эволюционно-магического» развития считался лучше Гермионы. «Они должны помочь нам ассимилировать в их общество!» – бывало, сквозь слёзы говорила она. А показной нейтралитет давал ей надежду, что в будущем отношение к магглорожденным изменится к лучшему. Но Рон, в силу своей крайне злопамятной натуры, понять изменений не смог или не захотел, и в этом его поддерживали некоторые гриффиндорцы. Другие пусть бы делали, что хотели, – меня больше заботил лучший друг. А он, не имея возможности сорваться на слизеринцах, сначала принялся пользоваться своей властью старосты не лучшим образом по отношению к младшим, а после весьма эмоциональной беседы с Гермионой, которой старался не очень-то перечить, перешёл на меня. Его придирки сыпались как из рога изобилия. Рон настолько надоел своим недовольством, что второй минус моего положения показался плюсом. Снейп настоял на том, чтобы мы встречались с ним и после уроков. Никакой ритуал этого не требовал – я проштудировал книгу о брачных обрядах, а когда не нашёл упоминания ни о чём подобном, спросил Флитвика. Магии нашей пока куцей связи было достаточно и того, что мы видились на уроках и в Большом зале, однако Снейп, как всегда, категоричен: три дня в неделю после ужина изволь посетить его гостиную. Причём к навязанным свиданиям прилагался запрет – никаких маскирующих чар или артефактов использовать нельзя. И хоть вой, хоть плачь! В первый раз я пробирался к его апартаментам так, словно крался по Запретной Секции, – прячась в тени и прислушиваясь к каждому звуку. К слову, ни в каких подземельях Снейп не жил – он жил на первом этаже, ровно над ними. Как сказал Рон, выспросив у меня, где комнаты нашего зельевара, он топтал головы собственных змеёнышей. Я пожалел, что вообще заикнулся об этом. Апартаменты Снейпа в первое посещение мне запомнились большим стрельчатым окном со свинцовым переплётом – и то лишь потому, что сквозь него в комнату лился поток солнечного света; уютным диваном, похожим на остров, и ворохом исписанных пергаментов на массивном столе в углу у окна. Ни цвета обивки дивана, ни наличия в комнате ещё дверей, кроме входных, ни мелочей я не заметил. Я молча трясся, нервничая, и был готов при случае или забиться куда-нибудь, или выпрыгнуть навстречу солнечному свету, даже если под окном обнаружился бы крутой обрыв. Внимание Снейпа, обращённое ко мне на уроках, напрягало и раньше. А теперь представьте, как я себя чувствовал: в комнате мы были одни, и внимание профессора на другие дела не растрачивалось вовсе. Мелкий зверёк, невиданная тварюшка в стеклянном террариуме где-нибудь в зоопарке – и всё это обо мне. Снейп – тут уж ничего не поставишь ему в укор – вёл себя исключительно вежливо: угостил чаем, даже сделал над собой усилие и поинтересовался моими делами (сомнительно, что он искренне хотел узнать, как прошёл мой день). Я выдавливал из себя положенные фразы – одну за одной, – и больше к этой теме мы не возвращались. Разговор, конечно же, не клеился. Снейп никогда не был фанатом квиддича и шуток близнецов Уизли, а я ни бельмеса не понимал в зельеварении дальше зелья от бородавок. Мне уже начало казаться, что мой приход – это громаднейшая ошибка: Снейп и так меня считал слабоумным идиотом, а уже к отбою у него не останется и тени сомнения в этом. Не то чтобы я очень уж переживал о мнении профессора – его-то я считал злопамятным сукиным сыном и сухарём, – но удовольствия выставлять себя недоумком в чьих-либо глазах не было никакого. Расстались мы, к облегчению обоих, без ругани, и у меня ещё осталось достаточно времени, чтобы крадучись пробраться обратно в Гриффиндорскую башню. Но как бы я ни прятался, а в школе вроде Хогвартса всегда найдётся очевидец. Некто, кто остался мною не узнанным и оказался не на шутку болтливым, заметил, как я, озираясь, поднимался по лестницам и при этом часто-часто облизывал губы. Конечно, никто и думать не стал, что просто чай у Снейпа был терпким и от него слегка пощипывало рот. И это тоже пришлось вытерпеть. Следующее «свидание» прошло не то чтобы лучше, а скорее – живее. О да, у нас появилась общая тема для обсуждения и повод поругаться, а потом и странным образом помириться. Началось всё ещё днём, когда я, Рон, Гермиона и Невилл в числе последних возвращались с Гербологии. Невилл взахлёб рассказывал, как правильно растить цапень, чтобы не лечить потом повреждения от него. Рон молчал и дулся на меня: в ответ на его пересказ слухов о моём «грехопадении» я популярно объяснил, что не обязан докладывать о наших взаимоотношениях с женихом, и это эмоциональное высказывание обидело моего друга до глубины души. Гермиона внимательно слушала Невилла, иногда задавая наводящие вопросы, потому что в Гербологии она ему сильно уступала. Я же просто слушал. Невилл страстно расписывал все тонкости нелёгкого дела герболога: лицо его раскраснелось от удовольствия и смущения, а движения утратили присущую им неловкость. Ничто не предвещало беды. На обед мы успевали, домашнее задание оказалось небольшим – я даже надеялся урвать немного времени и полетать перед встречей со Снейпом. А на Рона можно было и не обращать внимания: пусть он и сопел обиженно, но обычно это у него быстро проходило. Мы уже практически дошли до поворота к главному входу в Хогвартс, когда нам наперерез двинулась группа слизеринцев во главе с Малфоем. – Ой-ёй! – пропищал Невилл и дрожащими руками полез за палочкой в сумку. Она, как назло, не находилась, но на землю посыпались конспекты, за которые тут же принялся ветер. Гермиона подобралась, спустила сумку с плеча на траву и выхватила палочку. Рон набычился, ещё громче засопел и стиснул внушительные кулаки. Я тоже предпочёл палочку: кулаки у меня обычные, а выстоять в прямом противостоянии с малфоевскими вассалами – это была сложная задачка для такого тщедушного создания, как я. Малфой по-королевски прошёл мимо нас и только потом бросил через плечо: – Поттер, на два слова. – Тебе надо, ты и иди! – тут же завопил уставший от молчания за день Рон, дёргаясь в сторону Малфоя. Это движение расценили как угрозу. Гойл, отставший от своего кумира на пару шагов, ударил Рона могучим плечом, не давая приблизиться к Малфою. Крэбб – наверное, чтобы не посчитали его бесполезным – попытался вклиниться и зацепил своей неповоротливой тушей Гермиону. Гермиона упала. Невилл и я бросились ей на помощь… Обычный разговор так и не состоялся, зато свалка получилась отменная. Кто кого и куда лупил – не разбирал никто, и получить под дых от своего же в такой «куче» оказалось проще простого. Разняли нас МакГонагалл, Стебль и Филч, по очереди (кроме Филча, который предпочитал злорадствовать молча) выговаривая за наше поведение. А мы с удовольствием разглядывали основательно помятых слизеринцев, не замечая, что выглядели никак не лучше их. Стебль укоризненно покачала головой, Невилл стёр ладонью кровавую струйку из носа, шмыгнул и залился краской – он так хотел попасть в ученичество к профессору Гербологии, что ему было стыдно оказаться замешанным в безобразнейшей драке. МакГонагалл собрала наши палочки и коротко скомандовала: – К директору! Все! И только Гермиона удостоилась её отдельного: – Одно дело – мальчишки, но вы, мисс Грейнджер… Вы меня разочаровали! Гермиона же, гордо подняв голову с наливающимся синяком на скуле, ничуть не чувствовала себя особенно плохой.