Однажды в Хогвартсе

Утром незадёрнутый полог кровати произвёл настоящий фурор, а мой внешний вид – и подавно. И если Невилл скромно промолчал, а Симус сочувственно хлопнул по спине, то Рон с Дином как с цепи сорвались. Я выслушал всё, начиная от грязных намёков о моей якобы извращённой влюблённости до советов не есть и не пить в гостях у Снейпа. Полёт мысли и фантазии, которые продемонстрировали эти двое, выдавали острую неприязнь к моему жениху. Обо мне они, конечно, старались не отзываться плохо, но между строк их пламенных речей угадывалась неприглядная для меня роль бессловесной игрушки, единственным достоинством которой было красивое тело. Пока я, сонный, приходил в осознанное состояние, моей реакции они не дождались, а потом ругаться стало поздно. Зато в самый раз пришлось по одному «Силенцио» на каждого. Рон изобразил на лице вселенскую обиду, но я, всё ещё находившийся под успокоительным, плевать хотел на его гримасы. Плевать я хотел и на косые взгляды, и на сплетников, которые всё никак не могли оставить меня в покое. В моей душе царили покой и гармония. Одно только меня занимало: почему Снейп так нервно на всё реагировал и с утра кисло смотрел на всех, если у него в запасе было такое чудо-средство? Или набраться наглости и спросить? Равнодушие выдохлось как раз к последнему уроку, и, как следствие, мы здорово поругались с Дином, который хоть и вернул себе голос перед уроками (Гермиона пожалела), но так и не смог угомониться. Моя личная жизнь представлялась ему настолько притягательной, что другой темы для разговоров Дин и не искал. Благодаря моему неугомонному соседу и произошло наше третье «свидание» со Снейпом. После скандала, в котором участвовал и Рон (он старательно пытался не допустить драки в стенах родного факультета), я, ещё разгорячённый криками, спустился к Снейпу, даже не задумываясь, надо ли появляться перед ним третий вечер подряд. Сомнительно, что после такой встряски мне удалось бы заснуть, и я хотел попросить того чудного снадобья, которым он отпаивал меня накануне. А выспаться было необходимо: впереди маячила проверочная работа по Чарам. Снейп очень удивился моему появлению. Наверное, он решил, что после истерики меня придётся на аркане к нему затягивать. Он внимательно посмотрел на моё пылающее лицо, но пропустил в гостиную без разговоров, а там уже удивляться пришлось мне. На диване, ровно на том же месте, где вчера под ним бился я, сидела Гермиона с огромным блокнотом на коленях и чашкой чая в руках. Эта пасторальная картина почему-то меня задела. Наверное, я всё-таки был каким-то неправильным женихом по принуждению, иначе почему я смотрел на Гермиону как на разлучницу? И это при том, что поцелуй со Снейпом казался мне самой неправильной, непристойной и неприятной вещью на свете, не говоря уже обо всём остальном. – Я, конечно, не ждал вас, Поттер, но вынужден признать, что вы пришли вовремя. Профессор уселся в кресло и продолжил прерванный моим появлением разговор. Я протопал к дивану и примостился неподалёку, прислушиваясь к беседе. – Так что, я думаю, мисс Грейнджер, злость будет плохим советчиком нашему борзописцу. А следовательно, было бы совсем нелишним его разозлить. Снейп гладил указательным пальцем губы и смотрел словно сквозь меня, а я всё равно выпрямился и сложил руки на коленях. Он нахмурился, позвал эльфа и распорядился насчёт чая для меня. Гермиона пялилась в блокнот, верхний лист которого был щедро окроплён кляксами, и нервно грызла перо. – Сэр, но как можно разозлить человека, которого не знаешь? – Она выглядела обескураженной. Для неё уравнение с одними неизвестными было худшим из вероятностей. А вот для меня это скорее стиль жизни, поэтому я, не задумываясь, ответил: – Нужно поблагодарить его! Снейп, пребывавший где-то в выкладках собственного разума, недоумённо моргнул, а потом вдруг уважительно кивнул. – Действительно, почему бы и не сказать спасибо человеку, который помог нашей безнадёжно «влюблённой» паре обрести личное счастье? Он хитро сощурился, потом поднялся и бросил щепотку летучего пороха в камин: – Альбус, как ты думаешь, «спасибо» не будет лишним для автора? – Северус, мальчик мой, благодарить за доброе дело никогда не поздно, – утробно ответил камин голосом Дамблдора. – И я готов поучаствовать со своей стороны, дабы никто не подумал о подлоге. На этом наш импровизированный военный совет можно было считать закрытым. Гермиона, как обычно, торопилась в библиотеку, чтобы набросать план, как отблагодарить наилучшим образом, а я, запинаясь, попросил у вполне умиротворённого Снейпа успокоительного. В результате зелья мне не досталось – Снейп и слышать не хотел ни о какой проверочной работе и важности крепкого сна для нормальной учёбы. Впрочем, этому было объяснение: один из компонентов чудо-зелья – наркотик. Время от времени его можно принимать, раз другое не помогает, но если пить его постоянно, то проблемы с магией будут наименьшей из бед. В общем, профессор отправил меня к мадам Помфри, вручив для неё записку. Целительница горько повздыхала, но без ненужных вопросов принесла мне полный пузырёк снотворного и заставила тут же, не отходя, выучить дозировки и противопоказания наизусть. И только после того, как я повторил всё без запинки, она отпустила меня восвояси. Снейп, Гермиона, я и Дамблдор по ту сторону камина решили единогласно, что благодарность – как и история «нашей любви» – должна быть написана на бумаге. Дело оставалось за малым: найти нормального журналиста и позволить ему поковыряться в нашем новоприобретённом счастье. О том, что статья удалась, я узнал от Джинни – мне никогда не доводилось чувствовать такой крепкий хук правой, слегка замаскированный раскрытой ладонью. Звёздочки ещё долго носились перед моими глазами, а щека горела так, будто вместо подушки я спал на тлеющих углях. Вероятно, она считала, что наша со Снейпом помолвка – это ни много ни мало балаганное развлечение. Имели мы с профессором такое хобби – выставлять друг друга на посмешище. Гермиона защищала Джинни, говорила, что та просто ревнует, но на мой аргумент лишь пожала плечами и согласилась: не думаю, что Джинни было сложнее всех, чтобы так свободно распускать руки. *** Надо сказать, я не сразу прочитал интервью, в котором мне пришлось исполнять роль безголосой декорации, потому что хорошо помнил и вопросы, и весь день, потраченный на него. Забыть бы. Началось всё с того, что меня освободили от уроков. Снейп не предупредил, хотя накануне мы с ним пили чай в его комнатах и даже обсуждали причуды погоды, из-за которых привычный ноябрьский дождь превратился в снегопад, и Хагриду вместе с наказанными учениками пришлось расчищать подходы к теплицам и собственному дому. Снейп зашёл в класс перед самым началом урока Трансфигурации, переполошив учеников и МакГонагалл (обычно такое появление означало какое-то чрезвычайное происшествие), и сообщил самым проникновенным из своих тонов, что мне стоит собрать вещи. Он даже поправил сумку на моём плече, чтобы она не мяла мантию. Нужно ли говорить, что профессор МакГонагалл чуть ли не благословила меня на прогул собственного урока. – Ну и зачем это было делать, сэр? – спросил я Снейпа, едва за нами закрылась дверь класса. Он не ответил на мой вопрос, лишь поторопил. – Профессор Дамблдор договорился об интервью на утро. Поспешите, Поттер, я не хочу видеть вас на фото в ученической мантии… Он развернулся ко мне лицом и, слегка наклонившись, изрёк: – Это так убого! Я фыркнул в ответ, потому что по дрожащим уголкам его губ видел – он был готов расхохотаться над этой своей остротой. Но он не рассмеялся, а проводил меня в свои апартаменты, чтобы я переоделся в приготовленную эльфами одежду: рубашку со стоячим воротничком, который тут же впился мне в шею, брюки, жилет, сюртук строгого покроя в мелкую шоколадную клетку и – как вишенка на торте – шейный платок невообразимого оливкового цвета. Я бы такое никогда не купил: приглушённые цвета, традиционность кроя – никто не носит подобных вещей в век футболок и не слишком целой джинсы. Однако и без слов стало понятно, что не директор с его любовью к яркому выбирал мне наряд. Наверное, в таком виде я был бы уместнее на реконструкции бунтов черни в девятнадцатом веке, чем на интервью, к тому же с романтическим окрасом. В номере «Трёх мётел» интервью не казалось совсем уж страшным событием: я сидел и отстранённо наблюдал (Снейп перед нашей эскападой напоил меня обычным успокоительным), как Дамблдор с моим «женихом» отбирали вопросы, отметая неприличные и откровенно скандальные. Почему-то я ожидал, что и в газете всё получится так же: чинно и благородно. Журналист наконец ознакомился с оставленными вопросами, кисло кивнул, будто ожидал чего-то иного, и приготовил Прытко Пишущее Перо. Снейп сдержанно поведал о нашем с ним взаимном интересе друг к другу, не допуская ни капли непристойности, живописал о своих метаниях, ведь объектом его внимания стал несовершеннолетний подросток, и передал эстафету Дамблдору. Директор и раньше славился своей манерой намекнуть, так что любители перетряхивания чужого белья получили море поводов для пересудов. Лицо журналиста во время пламенной речи Дамблдора светлело, и на особо напряжённых моментах он даже позволил себе заинтересованные восклицания. Меня ни о чём не спрашивали – Снейп был категорически против опроса несовершеннолетнего, но для достоверности он не выпускал моей ладони из своих рук, иногда приобнимал за плечи, но потом, словно устыдившись интимности жеста, тут же отпускал и снова завладевал моей ладонью. Журналист чуть ли не подпрыгивал на месте, заметив такие вполне целомудренные знаки внимания Снейпа, адресованные мне. Наверное, жаркий поцелуй перед камерой не смог бы окончательно уверить его в реальности происходящего так, как это сделало простое сплетение рук. В газетном варианте, когда я решился его прочесть, ситуация преобразилась до неузнаваемости: славное дело Риты Скитер жило и процветало, а посему вопросов и ответов напечатали несколько больше, чем разрешил Снейп. Конечно, этот журналист, имя которого я забыл уже на второй минуте интервью, не поменял радикально всё, но отсебятины добавил, на мой взгляд, многовато. Воспитание Дурслей, помноженное на консерватизм магического общества, заставляло меня испытывать стыд каждый раз, когда я замечал газетный листок в чьих-либо руках. Причём для меня оставалось непонятным, что вгоняло в краску больше в этой ситуации: осознание того, что все копошатся в моей личной жизни, как в одежде на распродаже, перетряхивая и проверяя на наличие дыр, или что в любви мне признаётся мужчина. На самом деле Снейп безбожно вымарал все признания, но журналист на свой страх и риск решил добавить жизни своему детищу и таки протащил парочку фраз романтического толка. Они и показались мне самыми фальшивыми во всей статье: я, будучи читателем и зная Снейпа не понаслышке, никогда бы не поверил, что такие слова могли слететь с его презрительно искривлённых губ. А от благодарности за обретение личного счастья, помещённой в заключении интервью, у меня ещё долго полыхали уши, но я понимал, что просто бы не вынес, если бы не Снейпу, а мне пришлось благодарить за то, за что на самом деле хотелось убить «благодетеля». Интервью обсуждали, его перечитывали, его смаковали. Я пытался вести себя сдержанно, подражая Снейпу, который за дни после публикации вообще стал чуть ли не образцом невозмутимости: шутка ли, его не вывел из равновесия даже взрыв котла (на этот раз Гойла) на уроке. Раньше он никогда не пропускал случая пройтись по чужой некомпетентности. Гриффиндорцы делали ставки, как много релаксантов употреблял наш профессор, некоторые косились на меня и шёпотом говорили о пользе налаженной личной жизни, а мне казалось, что его напряжение на самом деле никуда не делось, – он ждал. Ждал результата, ради которого пожертвовал своим безупречным в глазах общества образом. Однако расчёт оказался верным: в ответ на наши признания писака выдал следующую часть своей побасенки. Мне она попала в руки совершенно случайно – ещё до того, как её добыли Гермиона, Рон или Снейп. Просто я заметил нечто похожее в руках у первоклашки-пуффендуйца, а там уже было дело техники: удостовериться, что чтиво слишком занимательное для домашней работы, подойти и пригрозить, что староста, без сомнения, снимет с него баллы за литературу, неподобающую его возрасту. Мальчишка сам отдал свиток и поскакал прочь, радуясь, что отделался так просто. Я прочитал продолжение сразу же, – сердце от волнения колотилось, словно пергамент мог спасти чью-то жизнь, а не являлся совершенно бездарно испорченным куском кожи. Однако никаких откровенных сцен, никаких слезливых признаний и касаний рук в новой части не описывалось. За всю немаленькую главу Снейп из придуманного Хогвартса даже не вовлёк ненастоящего Гарри в «алчущий и требовательный поцелуй». В общем, никакой романтики, как и никакой разнузданной оргии в этом куске истории не было. И, невзирая на это, показывать профессору свою добычу я не очень-то и хотел. Стоило признать: автор сделал прекрасную подлянку нам как парочке, одно упоминание о которой, если верить газетам, выжимало слезу у домохозяек всей Британии. В бурной и нездоровой фантазии неизвестного я, Гарри Джеймс Поттер, изменил своему возлюбленному. И пусть я читал предыдущие главы по диагонали – спасибо моему суженому, который поделился этим горьким плодом больного разума, – но мне показалось слабоватым обоснование, зачем я это сделал. Ладно, если бы человек обладал достоинствами, перед которыми невозможно устоять: харизмой Люциуса Малфоя, красотой Гилдероя Локхарта, мудростью Луны Лавгуд или умом Альбуса Дамблдора. Это можно было бы понять. Но Маркус Флинт?.. Мерлин и Моргана, чем мог запомниться автору этого опуса Маркус Флинт? Мускулы? Да разденьте всех игроков в квиддич – поверьте, мускулов вам хватит не на один месяц. Капитан команды? Но команд четыре! Это четыре горы мускулов, четыре капитана, а кое у кого из них даже были зачатки разума. Флинт… этот умственно недоразвитый тролль! И, говоря начистоту, я давно подозревал, что автор – извращенец какой-то, но получил подтверждение именно в этой части. Потому что Флинта как разлучника я принять не сумел. В моих руках дрожал исписанный лист пергамента, а я стоял в коридоре, кусал губы и не мог заставить себя повернуть к апартаментам Снейпа. Он был прав, когда говорил, что я – иррациональный человек и привык ощущать, а не мыслить. Казалось странным понимать, что я не виноват в измене перед своим «соломенным» женихом, и всё равно чувствовать себя предателем.