Последний шанс на первую возможность

      — Расскажи мне, что с тобой произошло?       Ната сидела напротив меня и размешивала в чашке сахар, тихо звякая ложкой о стенки. Я смотрела на этот мини-водоворот и всё больше успокаивалась. Истерика уже прошла, хоть я всё ещё продолжала изредка шмыгать носом.       — Что именно рассказать? — слегка охрипшим голосом поинтересовалась я.       — Как ты стала такой… Чувствительной?       — Оу…       Мне не хотелось вспоминать и, тем более, рассказывать эту жуткую историю. У каждого человека есть свои скелеты в шкафу, а я не привыкла вытаскивать их на всеобщее обозрение.       — Тяжело? Прости…       — Нет… — осторожно подбирая слова, начала я. — Это не то слово, которое я бы использовала. На самом деле, это действительно ужасно. Жизненно, но ужасно. Мне было тогда около восьми лет…       В абсолютной тишине кухни, мой голос раздавался раскатами грома. Я как будто перенеслась обратно в ту больницу. Почувствовала запах лекарств и больничной еды. Вновь вспомнила неудобство комковатого матраса на продавленной железной кровати. Ната смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Мне даже не нужна была способность читать мысли, чтобы понять о чем она думает.       — Вот как-то так… — шепотом закончила я.       Повисла тишина. Я посмотрела в окно. В окнах соседнего дома яркими вспышками отражались лучи заходящего солнца. Казалось, что какая-то неведомая сила поймала небесное пламя и заперла его в клетку, на потеху публике. Яркий оранжево-красный свет слепил глаза. Я моргнула и перевела взгляд на Нату. Девушка сидела, размышляя о чем-то своём, и явно ничего вокруг не замечая. Я воспользовалась моментом, чтобы тщательно изучить её лицо. Мелкая морщинка, залегшая между бровями, выдавала напряженную работу мысли. «Гусиные лапки» около глаз как будто говорили, что хозяйка редко грустит и часто смеётся. Аккуратный прямой нос. Левый глаз чуть меньше правого, но это было так естественно, что не отталкивало, а наоборот притягивало внимание. Пухлые губы, чуть влажные от частого облизывания. Маленькая родинка на подбородке. Я вспомнила её тихий, обволакивающий смех и маленькую ямочку на правой щеке, которая появлялась, когда она улыбалась. Было в её лице что-то притягательное. Я не могла отвести свой взгляд.       Ната посмотрела мне в глаза, и я буквально почувствовала, что падаю куда-то. Но это было абсолютно не страшно. Наоборот, мне хотелось падать и падать. Может быть, на дне её глаз я разобьюсь на миллион осколков. Может быть, меня поймают теплые руки. А может быть, я просто буду вечно падать. Я абсолютно не представляла, чем это всё закончится, и мне было всё равно.       Я моргнула, тем самым прерывая магию момента, и отвела взгляд. Что со мной происходит? Я забываю как дышать, когда гляжу в её глаза. Темно-карие… Мне никогда не нравился этот цвет глаз. Мрачный, слишком тёмный. Но сейчас… Я еле могу себя заставить оторваться от них.       — Это действительно ужасно… — прошептала Ната, нарушая повисшую тишину. Она протянула руку через стол и положила ладонь рядом с моей. Расстояние между нашими руками было не больше пары миллиметров, но, даже не прикасаясь, я чувствовала мягкое тепло.       — Хммм… Это получается, что, чтобы проснулись «способности», нужно какое-либо сильное потрясение. У меня это была авария, у тебя… — Она замолчала, а я была ей благодарна, что она не произнесла свою мысль вслух.       — Но, я опять-таки не понимаю, — сменила тему я. — Почему раньше я тебя чувствовала, а сейчас нет? И что с твоим «даром»?       — Не знаю… Вообще ничего не вижу, даже если сконцентрируюсь.       Я опять погрузилась в размышления. Не знаю как Ната, но мне бы хотелось, чтобы этот момент длился вечность. Никакой боли, ничего лишнего… Только мои мысли и только мои чувства. Вот уже семнадцать лет прошло с тех пор, как я впервые почувствовала чужую боль. По началу, слава Богу, только физическую, но потом, с каждым днем, я всё больше и больше увязала в чужой боли. Я помню тот самый первый раз… Соседке по палате в больнице медсестра пришла сделать инъекцию антибиотиков, и я почувствовала этот укол как свой собственный. Я тогда не сразу поняла ЧТО произошло. Но с каждой новой чужой болью я, всё яснее, понимала в чем причина. Я никогда не забуду, как один раз случайно оказалась на похоронах… Это было невыносимо. Боль от потери дорогого человека умноженная в несколько десятков раз. Грусть и боль. Эти чувства буквально разрывали меня на кусочки. Я не выдержала там и десяти минут. Я вздохнула. Как, ну как мне найти способ закончить мои мучения?       — Саша… — Ната кончиками пальцев слегка прикоснулась к моей руке. Я опять подняла на неё взгляд. — Расскажи мне о боли.       — О боли? — грустно усмехнулась я. — Что я могу рассказать о боли… Она есть всегда. Каждую минуту, каждую секунду моей жизни. Иногда на неё можно почти не обращать внимания. Иногда — я только о ней и могу думать. Она осязаема. По крайней мере для меня. Она имеет разные формы: иногда — круглая, как шар для бильярда, гладкая и блестящая; иногда тонкая и хрупкая, как лист бумаги. Она может быть холодной, как зимняя ночь в Арктике, а может быть и горячей, как эпицентр термоядерного взрыва. То густая — как кисель, то еле осязаемая — как туман. Она всегда абсолютно разная. У каждого человека свои уникальные отпечатки пальцев. Это даже дети знают. И у каждого человека свой уникальный вид боли и её принятие. Для некоторых боль — это мучение и страх. Для других — радость и блаженство. И это заблуждение, что только мазохисты любят боль. Боль — это не только смерть. Боль — это ещё и жизнь. Первое, что чувствует ребенок, когда появляется на свет — это боль. Последнее, что чувствует умирающий человек — тоже боль. Люди мечтают умереть тихо во сне. «Это не больно», говорят они. И они заблуждаются. Даже во сне мы всё чувствуем. Просто уже не успеваем показать как нам больно.       Я замолчала, собираясь с мыслями. Ещё никогда я не говорила таких слов. Никогда не описывала то, что я чувствовала. Это было странно и… Приятно? Нет, не то… Это приносило облегчение. Это как глоток свежего воздуха, после глубоководного погружения. Это как теплая ванна, после напряженного трудового дня. Слова слетали с моего языка, и каждый, произнесенный мной, звук забирал с собой крупицу груза, который я уже столько лет несла на своих плечах.       — А ещё… — продолжила я, — Для меня она как живая. Она может рассказать мне о человеке намного больше, чем его мысли. Потому что мысль — это мгновение, а боль — вечность.       — А ты можешь управлять ею? — спросила Ната, воспользовавшись моей очередной заминкой.       — В какой-то мере могу. Я могу распределить боль по всему телу, по всем своим нервным окончаниям. Это помогает в особо тяжелых случаях не сойти с ума. Это как перераспределение давления с одной конкретной точки на всю площадь.       — А в обратную сторону можешь?       — В смысле «в обратную»? — не поняла я.       — Сконцентрировать боль в одной точке.       — Не пробовала никогда. Да и не было смысла. Зачем это?       — Ну… — протянула Ната. — Я просто думала… Если ты сможешь управлять ею полностью, то сможешь и подавить её.       — Хмм… Надо будет как-нибудь попробовать. Но не сейчас, — я улыбнулась.       — Почему не сейчас? — удивленно спросила девушка.       — Нууу… Сейчас это немного проблематично. Сейчас я её не чувствую. — Я не выдержала и расхохоталась.       — Очень остроумно, — проворчала Ната и тоже улыбнулась.       — Знаешь, — я встала из-за стола и подошла к холодильнику, — я ещё никогда ни с кем так не разговаривала. Время летит незаметно. Кушать хочешь? Надо бы тебя покормить. И себя за одно.       — Ой… — Ната засмущалась. — Я, наверное, лучше пойду…       — Сидеть! — прикрикнула я. — Поужинаешь со мной, потом пойдешь.       — Мне неудобно…       — О своих неудобствах расскажешь кому-нибудь другому.       — Саша… — протянула Ната.       — Ната… — передразнила я. — И вообще, большой разницы нет, на сколько человек жарить картошку: на одного или на двоих. Но резать будешь ты.       Я достала пакет с картошкой и быстро почистила несколько клубней. Пока гостья нарезала картофель аккуратными ломтиками — у меня никогда не получалось порезать картошку ровно — я поставила сковородку на плиту и налила немного масла. Через десять минут кухня наполнилась ароматом жареной картошки, от которого я чуть не захлебнулась слюной. Мда… За весь день я только пару кружек чая выпила. Так и до гастрита недалеко.       Мы поели в уютной тишине, изредка прерываемой звяканьем вилок о тарелки. Я разлила свежезаваренный чай и достала последнюю пачку печенья, слава Богу, Витя не успел до неё добраться. Мне было так легко, так комфортно вот так вот сидеть на кухне и просто пить чай, пусть даже с малознакомым человеком. И ни о чем не думать.       Ната посмотрела на часы и вздохнула. Если бы я могла сейчас читать мысли… Мне так хотелось узнать, о чём она думает.       — Тебе пора? — тихо спросила я.       — Пора, — согласилась она.       Мы молча вышли в прихожую. Я прислонилась к стене, наблюдая как она зашнуровывает свои кеды. Ната выпрямилась и посмотрела на меня.       — Ну что ж… Пока? — Она взялась за дверную ручку.       — Пока… — повторила я на автомате. А потом, совсем неожиданно для себя, ляпнула: — Ты придешь завтра?       Ната сверкнула глазами и улыбнулась.       — А ты этого хочешь?       — Хочу…       — Значит приду, — кивнула она и вышла из моей квартиры, мягко прикрыв за собой дверь.