Я тебе верю.

              Фике снилось, как она босиком ходит по белому снегу, который обрамляет землю, как солнечные лучи освещают чей- то профиль, она хотела откликнуть незнакомца, но осталась стоять в нерешительности. Незнакомец был худощавым, хилым, плечи неровные, сам он был слегка сгорблен, скрючен. Он обернулся к ней и перед ней предстал облик обделенного, обиженного ребёнка. Под глазами у него залегли красноватые, зеленоватые синяки, скулы впалы, а на щеках виднелись склизкие дорожки от слез...       — Господин,— прошептала Фике, аккуратно, приближаясь к незнакомцу, вам плохо?— он не ответил, лишь протянул к ней руку. Его брови сдвинулись на переносице, чело нахмурилось. Он тянул руку и, когда почти дотянулся до её протянутой руки, послышался грохот, Фике отбросило от него на дальнее расстояние. Единственное, что она улышала перед тем, как впасть в забвение- это хрип незнакомца:       — Не оставляй меня!       — Аааа,— закричала Фике и раскрыла глаза. Она дрожала, словно осиновый лист в бурный день, на лбу появились прозрачные капли пота, а в в куще ресниц виднелась призрачная жидкость...       — Что с тобой, Фике? Что тебе приснилось?— испуганно спросила Иоганна, доставая платок, и вытерая капли пота со лба дочери. Фике вцепилась в её плечи мёртвой хваткой и бессвязно говорила:       — Он... Исчез... Я видела, как....       — Да ты совсем с сума сошла, Фике! Мы остановимся в той гостинице, надеюсь, что хозяева примут нас,— её голос дрогнул на этом слове, она вырвалась из цепких рук дочери, и приказала кучеру остановиться и помочь им вылезти из кареты. Фике оперлась об руку старика и неуверенной поступью вышла из кареты. В ушах до сих пор звенел голос незнакомца, который с хрипотой кричал: — "Не оставляй меня". Холод пробрался под шубу, под соединительную ткань, стал ломить и крошить кости.       — Все хорошо,— ответила Фике кучеру, когда он поинтересовался хорошо все или нет. Он отпустил её, и направился выгружать их вещи, пока Фике неуверенно расхаживала по рассыпчатому снегу. Она обвила плечи руками, в надежде успокоиться после страшного кошмара.       — У вас нет денег, и мне плевать по какому вы поручению, графиня Рейнбек,— прорычал старик Иоганне, которая явно была рассержена.       — Ты старый и противный старикашка,— начала было она. Голод изнурял изнутри, а холод опалял кожу, оставляя красноватые следы.       — У тебя совсем совести нет? Посмотри на девочку! Ей лет 13-14. По ней видно, что она хандрит и может умереть! А ты отказываешься их пускать,— старуха вышла к ним навстречу, подошла к Фике и мягко, подхватив за руку, направила в дом.       — Проходите,— буркнула она через спину, Иоганне, которая кажется была рада такому повороту.       Хозяйка бережно усадила девочку в махровое кресло, предворительно, укрыв её холщовым одеялом. Фике прижалась к спинке сидения, ощущая теплоту, которая стала разливаться по естеству, заставляя улыбку выступить на её детском личике.       — Мне нужна ванна!— будто, приказывая, проговорила Иоганна, — и зачем вы усадили Фике в кресло, в шубе! Она помнет её, она же неряха!       — Это моя гостиница, и я буду решать, что мне делать, графиня,— ответила старуха, и приподнесла Фике ломтик сыра и хлеба, с чашкой зелёного чая.       — Я не хочу есть. Я только чай попью. Спасибо,— с этими слова она взяла кружку с чаем и отхлебнула несколько глотков,— Вкусный,— произнесла она, не фальшивя. Дети не способны фальшивить, вот и Фике не могла. Старуха одобрительно улыбнулась ей, и приказала старику подложить ещё дров, а Фике с мечтательным видом стала представлять себе Московию. Правдивыми ли окажутся изречения её няни, или Московия такая же, как и Европа? Внезапно ей вспомнилась Бабет, которая с жаром доказывала всем, что Фике неряшливая девочка, но делала она это лишь во благо самой Фике. Строго, но довольно мягко указывала на ошибки, наказывала и поощряла в меру. Бабета стала ей матерью, которой у неё никогда не было, с горечью, но правдой подумала Фике.       Иоганна не любила свою дочь, проклинала, потому что на свет появился не сын. Она старалась воспитать её, как истинную герцогиню, сбагрить какому- то князьку, и жить спокойно, не вспоминая уродливую дочь.       Она постоянно пугала Фике, называла уродом и безобразной, роптала отцу, что из неё не выйдет ничего путного. С рождения Фридриха, долгожданного сына, она совсем забыла о дочери. Полностью занималась сыном, сидела около него, не смыкая глаз, и, не жалуясь. Она не появлялась в свете, не просила привезти мужа из командировки какие- нибудь дорогие наряды или украшения. Для неё самым главным стал сын, он заменил ей весь мир. И Фике с горечью ощущала себя обделенной и нелюбимой. Она стала чаще проводить время с отцом, изливая ему свои слёзы боли и несчастья. Она любила отца, любила его жёсткие и правдивые наставления, и жалела, когда мать была к нему несправедлива. Фике любила в нем каждую чёрточку, каждый мазок, каждую морщинку. Она часто прикрывала проказы отца, так же, как и он её. Они были идеалом отца и дочери. Между ними преобладала любовь и настоящая вера. И расставаться с ним было сложно и больно. Фике чувствовала, как внутри что-то щемится, разрывается будто. Она смахнула тыльной стороной ладони капли слез, и улыбнулась, подошедшей к ней старухи.       — Тебе нужно поесть,— она протянула девочке ломтик сыра, ветчины и хлеба. Фике с жаждой проглотила кусочек сыра и ветчину с хлебом. Все- таки она долго не ела, и ей нужно было утолить свой первичный голод.       — Тебе принести ещё бутербродов?— Фике кивнула, и тогда старуха направилась на кухню, откуда принесла еды на подносе, и кружку чая.       — Спасибо,— с едой во рту, пролепетала Фике, и глотнула кружку чая,— а где мама?       — Она в комнате, спит. Извини, но у нас одна комната осталась...— как бы неловко начала старуха, но Фике прервала её.       — Ничего страшного. Мне и здесь удобно, — старуха радушно улыбнулась, поцеловала девочку в лоб и направилась в свою комнату. А Фике, утолив свой голод, задремала.       Наутро их накормили вкусным завтраком, а старуха, подойдя к девочке, протянула небольшой мешок.       — Я наготовила много бутербродов, в придачу тут три буханки чёрного хлеба. С богом дитя!— она запечатлила на лбу Фике поцелуй, и распрощалась с ней. А Фике думала, что когда-нибудь отблагодарит их за доброту, великодушие, когда-нибудь... Она взглянула в окно, примечая, как снежные хлопи с бураном атакуют землю и все живое. Она страшилась. Ей было боязно встретиться с будущим мужем, тем более, если они приходятся друг- другу в какой-то степени родственными душами. У них одна вера, один дом, откуда они поспешили уехать, чтобы потом встретиться друг с другом. Фике знала, что на земле определённо найдётся её человек, который полюбит её всем сердцем, как и она его. И малышка Фигхен не сомневалась, что Петр Федорович, и есть её судьба. Она горела желанием увидить его, а затем роптала и корила себя за постыдные и неуместные желания. Так, с именем будущего мужа на губах, она заснула.       Ей снилось, что она под водой. Глубоко. Она видит себя полностью: ноги худые, как кости. На них виднеются свежие синяки, она видит, как её тело отдается водному прибою, и её ужаснул тот факт, что она не пыталась бороться. Её глаза были прикрыты, на устах играла, сшитая белыми нитками, улыбка. Она не сопротивлялась, наоборот с удовольствием отдавалась воде, позволяла водорослям поглотить себя. Она ощутила, как чьи-то руки хватали её за плечи, пытались вынуть, но она не давалась, а наоборот отнекивалась, выгибалась дугой, чтобы чужие руки отпустили её.       — Нет..— крикнул мужской голос. Он был дрогнувшим, словно последняя струна оборвалась. Но Фике не давалась. Наконец водоросли отняли её у отчаявшегося юноши, который проговаривал:       — Катя.. Катюша..— последнее, что донеслось до её слуха, это были слова, точнее крик полного отчаяния:       — Я люблю тебя!       Фике раскрыла свои глаза, встречая яркий, ослепительный свет. Губы дрожали, а на глазах опять выступали слёзы.       — Что случилось с тобой, Фике?— спросила Иоганна сонная. Она тоже видимо уснула и, проснувшись не могла осознать, почему её дочь бьёт дрожь.       — Ничего, мамочка. Просто кошмарный сон, не волнуйся,— с этими словами она хотела прикрыть глаза, но не смогла. Стала глядеть на снег, который блестел на солнце, так красиво и завораживающе, что внутри что-то встрепенулось, всколыхнулось.       Они ехали несколько месяцев, и наконец стали приближаться к Московии. Фике ощутила, как её бьёт дрожь, стало невыносимо холодно. Холод залегал во внутренности, начиная истреблять их, крошить. На щеках выступил алый румянец, а кожа заледенела. Внезапно карета остановилась, и в воздухе повисла угнетающая тишина. Выглянув в окно, Фике увидела перед собой лицо юноши. Оно было красивым, даже очень. Лицо было симметричное, глаза большие, карие, губы розоватые, пухловатые, но не пышные. Из под них виднелась искренняя, но не менее трогательная улыбка. Сам юноша был слегка смугловат. Он открыл дверцу кареты, и подал Фике руку. Фике протянула ему руку, позволила обвить свой стан, чтобы вытащить из кареты. Когда она вышла, то требовательно убрала руку юноши, и на ломанном русском, пропела:       — Кто вы?— из кареты вышла Иоганна, проклиная всех и вся, но счастливая, что вышла из этой душной кареты, где у неё все члены ломит.       — Я Сергей Салтыков. Камердинер, — он слегка наклонил голову, в знак приветствия, а затем слегка, улыбнувшись, спросил:       — А вы я полагаю, будущая жена императора?       — Очень тонкое наблюдение, милорд,— прошептала Фике, вздёрнув подбородок. Она была завораживающая в данным момент. Глаза блестели, а лихорадочный румянец облажил щеки.       — Зачем вы здесь?— проговорила Иоганна, отпихнув Фике, которая чуть не споткнувшись о кринолин своего платья, почти что ж упала на землю.       — Я буду сопровождать вас до Москвы, миледи, — с этими словами, он указал на сани. Фике изумилась столь средству передвижения, и слегка улыбнулась.       Юный камердинер помог ей взобраться в сани, и бережливо укутал её в соболинный мех, который на редкость был тёплым и приятно согревающим. Они направились в путь. Всю дорогу, Иоганна кокетничала с юным камердинером, приводя того в неловкое, но заметное восхищение. Он изредко поглядывал на Фике, которая замечая на себе пристальный взгляд, зарделась.       — Вы небось, робеете перед встречей с наследником престола?— спросил Салтыков, когда Иоганна наконец-то провалилась в сон.       — Да, боюсь,— ответила девочка, дрожа, как тросинка под напором ветра.       — Вам ещё предстоит полюбить его,— произнёс Салтыков.       — Нет, не предстоит. Ибо я уже его люблю и предельно ему верна, милорд,— она взглянула на него. Её лицо алело, а глаза продолжали загадочно блестеть,— и я уверенна, что мы будем счастливы,— она говорила это настолько искренне, с неопредолимой верой, что камердинеру стало неловко за порыв чувств. Это дитя такое же чистое, как первый снег. Она разумеется будет любить супруга и сохранять верность, ибо обратное для неё атавизм, проявление уродства, ненависти по отношению к себе.