Когда умрёт Смерть

Там где подвиг, там и смерть. Вариантов, сука. нет. Вариантов, сука ноль. Кто-то сдался, кто-то свой. Там где подвиг, там и смерть. Вариантов, сука, нет. Вариантов, сука, ноль. Кто-то предал, кто-то свой.

— Командор Эрвин, вставайте! Командор Эрвин! Эрвин с трудом разлепил веки и увидел перед собой размытый силуэт. По голосу и светлым волосам он узнал в нём Руди. Недолго думая, он снова закрыл глаза и вновь провалился в тёмную воду сна. — Командор! — доносилось сквозь плотную толщу. Эрвин не хотел просыпаться. Хотелось остаться здесь. Притвориться мёртвым. А лучше и совсем умереть. Но сердце предательски выдавало его своим стуком. — Ну же! Ко-ман-дор! — Руди тряс его за нагрудные ремни в такт проговаривания слогов. Эрвин приоткрыл сухие губы и вдохнул затхлый воздух, после чего сел на выдохе. Кровавый рассвет рдел за окном с трещиной в стекле. Небо казалось сплошным куском сырого мяса. Даже имелся запах от разлагающихся трупов. Ради такой красоты помереть и побыть героем не жалко. Хоть и на секунду, но всё же героем. Даже противно. Со временем мир начал приобретать смысл и цвета. Наконец Эрвин стал замечать остальных, которые были заняты своими делами: Моблит с видом опытного руководителя жестикулировал и что-то оживлённо доказывал упрямому Йохану, который был завсегдатаем битвы против системы; Рейн и Фалко собирали рюкзаки с минимальным запасом медикаментов и прочих нужных вещей в виде ножа, спичек и воды. Было понятно — возвращаться сюда никто не собирается. Даже если останется живым. Эрвин неохотно поднялся и пошатнулся. Устояв на ногах, он шагнул вперёд и упёрся рукой в стену. Помотал головой так, что и без того разлохмаченные волосы стали торчать в стороны, и выпрямился в привычную военную выправку. Перед глазами до сих пор рябило: мелькали тени, вылезали из всех щелей, они же стояли за спиной и тут же исчезали, стоило обернуться на их шёпот. Ещё раз встряхнув головой, Эрвин зажмурил глаза от сдавливающих тисков на висках. — Может, вам стоит,. — начал было Руди, но тут же замолчал, повинуясь резкому и раздражённому взмаху руки Эрвина в знак тишины. Присев на стол рядом с Лотейром, который одновременно дожёвывал хлеб и затягивал потуже скрипучие ремни, Эрвин кинул безучастный взгляд на дверь в комнату, в которую так и не зашёл вчера. — Нужно Майка разбудить. Все находящиеся в комнате опустили головы подобно увядающим цветам и, пряча глаза, уставилась себе под ноги. Вдоль позвоночника пробежал холодок, под рёбрами заныло — Твою мать, — сплюнул в сторону Эрвин. Он поправил галстук-боло: затянул так, что холодный зелёный камень коснулся шеи. Эрвин тоскливо покосился на потолок в поиске чего-то, что могло послужить местом для закрепа верёвки. Это, наверное, удобно болтаться в петле и не беспокоиться проблемах. — Он просил вам передать, что сегодня вечером пойдёт дождь, — тихо, почти шёпотом сказал Моблит. — Повторял несколько раз. Последующие мысленные рассуждения прервал появившийся в оконном проёме Леви. Он спрыгнул с подоконника и негромко приземлился на пол. В нём появилось что-то чужое. Казалось, что все то, что было между ними, всё то пошлое, страшное, греховное, неправильное — все это всего лишь последствия бессонных ночей, стресса, безумия и конкретно поехавших мозгов, а не искренняя любовь. Да и оснований для того, чтобы доказать присутствие высшего чувства, к сожалению, не было. Ни один из них не говорил слов любви. Никогда. И вряд ли уже скажут. Леви холодно смотрел Эрвину в ответ. Так же холодно и бесстрастно, когда стоял перед ним на коленях и давился грязью в день их первой встречи. — К тебе пришли, — он кивнул головой в сторону окна, откуда в подтверждение послышалось ржание лошади. Эрвин встрепенулся и бросился к двери. Не почувствовав боли от удара плечом в дверь, он бежал вниз по скрипучей лестнице. Когда вывалился на улицу, в лучи холодного утреннего солнца, Нил, стоявший на улице, вздрогнул и обернулся. — Святая Мария, Смит, что с тобой?! — Доук отшатнулся, не широко разведя руки в стороны. Эрвин вопросительно уставился на него, пробежал глазами по телу с головы до ног и наскоро отметил странности: мятая рубашка, пятно на манжете, пыльные сапоги, щетина. Сам Нил сейчас курил. Нервно, рвано, резко отдёргивая руку от губ и вновь жадно впиваясь в самокрутку, будто это последняя затяжка, а его самого сейчас повесят. — Ты выглядишь так, будто тебя пережевал и переварил титан, — с грустной усмешкой подметил он и снова затянулся, как в последний раз. Эрвин хотел ответить, что тот не лучше, но промолчал — на язвительные ответы не было ни сил, ни времени. — Я тут вам немного помощи предоставлю, — Нил заговорил тихо, будто себе, а не Эрвину, — Мог бы и больше, но не разрешили, — с этими словами он отвязал белую кобылу от седла своего коня, она неспешно зашагала к Эрвину, гремя УПМ, которое было прикреплено к её седлу, и уткнулась хозяину в грудь. — Не думаю, что это вам как-то поможет, но прошу… — он замолчал и с горечью произнёс, — Спасите нас. Ты не представляешь, что творится там, в стене. Люди убивают друг друга: брат убивает брата, отец — сына, мать — детей. Это ужасно. Они готовы жрать друг друга живьём. Это уже не люди, Эрвин. Я просил, нет… Молил правительство, чтобы оно разрешило мне обеспечить вас провизией, газом и солдатами, но тщетно. Они не слушают меня. Говорят, что самим мало. Выпросил лишь это, — Нил небрежно и безнадёжно махнул рукой в сторону лошади Эрвина. Ветер принёс с собой запах дорожной пыли, ещё сырой земли и сладковатый, неприятный, разлагающихся тел. — Сколько вас осталось-то? — спросил Нил, пытаясь хоть как-то разбавить неловкое молчание. — Девять, — немного подумав, ответил Эрвин и сипло выдохнул. — Девять, — обречённо повторил за ним Нил и уставился себе под ноги. — Эх, говорят, что сегодня вечером дождь будет. Кобыла фыркнула, переступила с ноги на ногу и опустила голову. — Ладно, пойду я, — Доук залез в седло под лязг металла своего УПМ. — Постараюсь выпросить что-то ещё. — Прощай, — кивнул Эрвин и похлопал свою кобылу по костлявой шее. Но Нил не уезжал, мялся, никак не мог ударить коня по бокам и сдвинуться с места в сторону стены. — Ай, ладно, — он со злостью выплюнул самокрутку и стал вытаскивать языки из шлёвок ремней крепления своего привода. Когда закончил, сбросил УПМ Эрвину в руки. — Сделают выговор, — цедил он, поправляя ремни на себе, — Не убьют же. — Спасибо, — сказал Эрвин уже в спину Нила, который с силой пришпорил коня. — Передавай привет Майку, — крикнул Доук и махнул рукой, не оборачиваясь. Эрвин усмехнулся и подумал, что в скором времени сможет это сделать.

***

Он толкнул дверь плечом и вошёл в комнату, держа в руках два громоздких и тяжёлых комплекта УПМ. Баллоны весело отзывались газом внутри. Эрвин водрузил ношу на стол под восторженные восклицания солдат. — Ну ничего себе, — без какого-либо воодушевления отозвался Леви, — Посмотри-ка, расщедрились, — он презрительно окинул стол хмурым взглядом. — Это всё хорошо, конечно, но что нам с этим делать? — Йохан рассматривал точку зрения Леви и оценивал ситуацию трезво, не поддаваясь оптимистическим позывам отваги и желанию спасти весь мир ценой своей жизни. — Неужели вы все считаете, что это нам поможет? Лучше бы патронов принесли. Поперестрелялись бы и дело с концом, — последнее он произнёс чуть тише, но не менее дерзко. Эрвин вытащил из кобуры револьвер и бросил его к ногам Йохана: — Вперёд. Там два патрона. Есть право на осечку. Тепфер опустил глаза на оружие. На лице не было страха, лишь растерянность. Йохан не был душой компании и не пользовался большой любовью командиров, так что любой из присутствующих мог без каких-либо колебаний засадить ему пулю в лоб. — Ну же, — Эрвин смотрел на него с издёвкой и говорил с насмешкой в голосе. Йохан боязливо поднял револьвер, будто он мог без команды выплюнуть из себя пулю-дуру, и протянул его Эрвину. Тот не спешил взять вещь обратно и продолжал смотреть из-под полуприкрытых век и улыбаться уголками губ. Рука Йохана мелко тряслась, но лицо оставалось непоколебимым, выдавал только бледный цвет кожи и выступившая на лбу испарина. Остальные молчали в ожидании развязки. Эрвин всё же победоносно взял обратно револьвер и вернул в кобуру. — Слабак, — выплюнул Леви и развернулся к окну. Йохан насупился и сел на стул, отвернувшись от всех и выставив напоказ крылья, окрашенные в синий и красный. — Пора выдвигаться, — Эрвин поправил форменную куртку, на которой тоже гордо алело крыло. — Скорее всего, вечером будет дождь, — Леви говорил хмуро, даже грустно и тоскливо. Эрвин поднял голову и уставился на его темнеющий силуэт на фоне светло серого неба, которое до боли проедало кислотой воспалённую роговицу. — Я придумал, — прошептал он, не веря своим словам, — Я придумал, вашу мать, — сказал он уже громче, и его губы растянулись в одержимой улыбке. Руди, находившийся рядом, испуганно подобрался и поёжился. Леви же наоборот — был рад хоть какому-то продвижению в этой безвыходности. Его губы тоже дрогнули в еле заметном подобии улыбки. «Наконец-то». Да, он был рад. Он надеялся, что план был блестящим. Ха, кого он обманывает? Они всегда были блестящими. Даже когда приказ был равноценен добровольному подписанию приговора о повешении. Он понимал, что нужно снова всё отдать. Нельзя наполовину. И так было всегда. Вариантов, сука, нет, усмехнулся своим мыслям Леви. Осталось узнать, кто предаст, а кто отдаст честь и шагнёт в пропасть и будет падать. Падать до самого дна. И это будет он, Леви Аккерман. — Какие будут приказы, командор? — Моблит поддался безумию командиров и тоже усмехнулся собственному безрассудству. — Как всегда, — Эрвин продолжил игру. — Никто не выживет? — тёмные глаза Леви блеснули заинтересованным огнём. Он знал, что в конце будет именно так.

***

Улыбки безнадёжно сползли с лиц, когда план был оглашён. — Поджечь Розу? Ты совсем рехнулся? — Леви был чернее тучи, несмотря на его бледность. — Я знаю, что это немного бредовая идея, но… — Это очень бредовая идея! Это опасно. Люди в Шине могут задохнуться. — Знаю я, — отмахнулся Эрвин, — Поэтому сначала мне нужно переговорить с Райнером и Бертольдом, чтобы была возможность избежать этого. Тем более нам поможет дождь, который пойдёт ближе к вечеру, — Эрвин упёрся руками в стол и навис над картой, разложенной на столе. Солдаты, стоявшие вокруг стола, переглянулись. — Ты совсем с ума сошёл? — Леви угрожающе смотрел Эрвину в глаза из-под чёлки. Он стоял напротив него у изголовья стола, словно был противником. Леви был единственным, кто мог сказать, то, что не мог предъявить ни один из присутствующих — плюнуть кислой желчью правды в лицо. — В другом случае можно использовать взрывчатку, чтобы… — Так, всё, хватит, — обрубил Эрвина Леви на полуслове, — Я понимаю, что ты у нас великий стратег, но… — У вас есть варианты получше? — вмешался Руди. Он был явно недоволен, что его идола окунули лицом в грязь — смотрел исподлобья, взгляд был непривычно колким и злым. — У меня нет, но это уж слишком, — Леви наградил Бенца презрительным взглядом. — Что тебе именно не нравится? — Эрвин постарался, чтобы слова стали водой для начинающегося пожара. — Я постараюсь предусмотреть все твои пожелания, — он постарался улыбнуться, но только шикнул от острой боли в щеке. — Мне не нравится идея с поджогом, — Леви заметно подобрел, но всё ещё не снял маску напускного недовольства. — Если что-то пойдёт не так, то всё потушит дождь. К тому же я думаю, что переговоры могут поменять ситуацию в корне, — Эрвин выпрямился и скрестил руки на груди, сведя брови к переносице и продолжая хмуро смотреть на карту. Леви хмыкнул в ответ, но возражать не стал. — Вроде со всех сторон жопу прикрыли, — он задумчиво посмотрел на потёртую бумагу, склоняя голову поочерёдно в разные стороны. — Ладно, Смит, твоя взяла. Раз уж подыхать, так подыхать. Эрвин удовлетворённо-одобрительно кивнул, сворачивая карту. — Моблит, как титаны реагируют на огонь? Вы же, наверняка, проводили такие опыты с Ханджи. Моблит нахмурился и прикрыл рот рукой. Он отрешённо смотрел Эрвину куда-то в солнечное сплетение и редко моргал, припоминая все те многочисленные эксперименты, проводимые с Ханджи в их безумной, душной и тёмной лаборатории, которая была освещена лишь одной свечой и неутомимым жаром сердца этой безбашенной женщины. Вдруг его лицо исказилось в какой-то неопределённой гримасе: страх, нежность, боль, ненависть, любовь, горечь… — Огонь разрушает их мягкие ткани и, так как тело титана не успевает регенерироваться, он погибает, — Моблит запинался, путался в словах и говорил с поджатыми губами. — Думаю, на обычных титанах это может сработать, а вот на колоссальном и бронированном — вряд ли. Хотя, вы же вроде обмолвились о взрывчатке, не так ли? Что вы имели ввиду? — он наконец успокоился и полностью отдался разработке плана, а не сентиментальностям. — Я подумал, что в штабе Военной полиции могут быть запасы каких-либо взрывчатых веществ, — Эрвин задумчиво и зябко повёл плечами. — Да, да, — нелепо преданно поддакнул Рейн, — Перед самой эвакуацией жителей я слышал, как «рогатые» говорили об оставленных запасах пороха и какой-то взрывчатке в пределах Розы, — он беспардонно протиснулся сквозь толпу и ударился ногами об стол, хлопнув ладонями по его поверхности. — Штаб находится в северной части. До него, в принципе, не далеко, — закивал Моблит.

***

Один против армии, Положение не в кайф, Пройдемся ударными, Поздно на попятную. До свиданья, командор, До свиданья…

Эрвин возвышался над остальными и смотрел сверху вниз — кобыла была под стать его росту. Она мерно двигала челюстью и беззлобно смотрела на солдат из-под лохматых ресниц. Солнце, поднявшись над крышами, ударило ей по глазам восходными лучами, и лошадь фыркнула, опустив тяжёлую голову вниз, практически до самой земли. — До свидания, командор, — Руди задрал голову и по-детски щурился от солнца. Бледные веснушки, брошенные песком в его лицо, растянулись на коже из-за воодушевлённой улыбки и какой-то необоснованной гордости. — До свидания, — подхватили остальные один за другим. Даже Йохан сменил гнев на милость и, удивившись самому себе, попрощался. Леви, стоявший дальше всех от Эрвина, молчал и смотрел на свои сапоги. Эрвин склонился и потрепал Руди по светлой голове. Тот засветился: радостно заблестели глаза, он улыбался, наверное, до боли в зубах, сопровождая это рваным дыханием. Смит махнул рукой и улыбнулся при этом так, как умел улыбаться только он — вроде бы грустно, но в то же время ласково и приветно. «Улыбаешься, да? Я же вижу, что ты боишься, идиот. Я же вижу. И ты об этом знаешь…» — Леви смотрел ему вслед льдистым взглядом.

***

— Идите вперёд. Я вернусь в дом и проверю, всё ли мы взяли, — бросил Леви через плечо и, лихо развернувшись на каблуке, широко зашагал по направлению к бывшему штабу. Зло пнув ногой дверь, он вошёл в затаивший дыхание дом. Матерясь сквозь зубы, Леви бухнулся на стул, который истошно заскулил в ответ под весом тела. На чём он обосновывался? На неоднозначных взглядах? Кровеющих засосах на шее? На чём, чёрт возьми? Какая, нахрен, любовь? Извращенец! Извращенец! Липкий ком страха и тревоги застрял где-то в глотке. Сглотнуть не получалось, выблевать — тоже. Когда это всё началось? Когда он сам потянул Эрвина за грудки и приник губами к горячему рту? Смит тогда ответил с отчаянной готовностью и решительностью, жадно и страстно, так, словно самозабвенно ждал только этого все последние годы. Потом он словно очнулся ото сна — оттолкнул сильнее, чем нужно было, так, что Эрвин стукнулся головой о книжную полку; выругался, не глядя на него, громко хлопнул дверью и убежал к себе в комнату: долго там сидел, пытаясь вдолбить себе в голову, что это все — стресс, усталость и недосып. Эрвин был тем, кто шептал ему такие вещи, которые заставляли его задыхаться, ронял его в пропасть, но подхватывал на самом краю, не давая падать. Падать до самого дна. До разбросанных кишков. До алой кляксы с длинными хвостами. А что сейчас? Этот мудак подохнет якобы геройской смертью где-то под завалом, с размазанными по земле его мятежными мозгами? Леви сполз со стула, сел на пол и беззвучно завыл, снова и снова чувствуя, как лохматая верёвка пережимает его давно уже не дышащее горло. Задохнуться в слезах не получалось, получалось только как-то нелепо задыхаться в лихорадочных конвульсиях, поверженным и скрюченным, давиться всхлипами, до скрежета зубов ненавидеть себя, Эрвина и их общее прошлое. В мутном сознании всплыл рассказ Эрвина. Он тогда ещё чуть ли не приполз на коленях, напившись вдрызг. В пьяном бреду рыдал у ног Леви и, уткнувшись ему куда-то в живот, обнимал, водил руками вдоль позвоночника, пересчитывал рёбра и бормотал «ужасную историю измены». Говорил, что сдуру и по пьяни притащил к себе какую-то заправскую шлюху, которая была из числа тех многочисленных сигающих из штанов и меняющих деньги на любовь. Он повторял несколько раз, что от неё вкусно пахло вишней, женщиной и дымом. Не скрывал, что она была мила: алые губы, большие глаза, тёмные волосы, собранные в пышную причёску, и бордовое платье. Вечер медленно протекал в разговорах, алкоголе и свете свечи. Видимо, проститутке надоело бессмысленное толкание заумных речей военного, и Эрвин очнулся от того, что та обвила ему шею, прижалась тёплыми губами с привкусом помады к его губам. Внутри что-то щёлкнуло. Он больно схватил её за тонкие запястья, оторвал от своих плеч узкие ладони, грубо отстранил, не разжимая хватки. — Милый. Милый мой, успокойся, — она говорила томно, на выдохе, и смотрела на него дурманящим взглядом из-под полуприкрытых век. Когда хватка ослабла, девушка завела руки за спину и потянула за шнурок — платье безжизненно сползло по её талии вниз, на пол. Она стояла перед Эрвином в нижнем бельё и миниатюрных туфельках и ожидающе тянула к нему руки. — Уходи, — зашипел он, грозно возвышаясь над ней, маленькой и беззащитной. — Прочь! — тихий, чуть различимый, но жуткий, послышался скрежет его зубов. — Что с тобой, милый? — так же елейно продолжила блеять девушка. Но он молчал, дико глядя на неё, тяжело и неровно дышал. — Да что с тобой такое? — не на шутку испугавшись, вскрикнула она. — Шлюха, — он схватил её за плечи начал трясти, — Шлюха, потаскуха, падшая… — Ай, от-пу-у-у-сти-и, — девушку мотало в разные стороны, и голос её часто прерывался. — Развратница! — Бо-о-о-о-оль-но-о-о! — Шлюха! — Про-о-ошу те-е-бя-я-я! — Падшая! Он с силой толкнул её, и она упала на своё сброшенное на пол платье. — Пошла вон! Девушка, всхлипывая, подхватила одежду и выбежала за дверь, бросив на прощание «Безумный!». В комнате ещё витали вишнёвые духи, белела звёздной пылью пудра на воротнике куртки, там, где касалось её гибкое, молодое и упругое тело. «Развратница, блудница, любодейка — неумолимо клокотало в мозгу.» А Леви слушал и беспорядочно гладил Эрвина по волосам. Конечно, было неприятно слышать подобное, но то, что Смит не вдолбил ей — маленькая победа. Пылающий огонь гордости лизал лёгкие и грел изнутри. — Ты простишь меня? — Эрвин поднял голову. Взгляд был расфокусирован и блуждал по лицу Леви — от глаз до губ и обратно. — Я не знаю, — Леви демонстративно пожал плечами, будто правда не знал: помиловать или же безраздумно бросить грешника в пламя правосудия. Эрвин повержено дернул плечами, а потом снова уткнулся лицом в живот Аккермана. Леви понадобилось некоторое время, чтобы понять, что тот плачет. — Эрвин! — он зарылся пальцами в светлые волосы, — Ты чего? — Леви даже потерял самообладание и растерянно заморгал. — Что-то совсем размазался… — Леви, — Эрвин покачал головой и провел ладонью по бедру Леви, — Леви-и… И Леви увидел, что он не плачет, а смеется. — Идиот. Если это была любовь, то почему она закончилась? И была ли она вообще?..

***

Лошадиный галоп был тяжел и неуверен. Сердце с хрустом выламывало ребра, из пересохшей глотки рвался наружу надсадный хрип, а пена, стекающая по перекошенной морде, стала розовой от крови. Загнанных лошадей обычно пристреливают. Но не в этот раз. Не в этот…

***

Леви ещё несколько минут лежал на полу, прижавшись щекой к сырым половицам. Когда он поднялся, его взгляд упал на закрытую дверь, за которой находился Майк. Леви поморщился, но всё же вошёл в комнату. — А ведь на его месте мог бы находиться любой из нас, — сказал тогда Эрвин, когда пришёл проститься с другом. Леви ничего не ответил, но согласился. И вот сейчас он стоит перед телом. Майк был накрыт его же плащом так, что не было видно лица, плеч и широкой груди. Мысль, пришедшая неожиданно, заставила Леви отступить на попятных три шага — Майк был похож на Эрвина. Не были похожи только руки — не те. Не те руки, которые обнимали его, притягивали к себе, тянули за волосы. Они были чужими, без бледного шрама на правой ладони, не теми, которым Леви всё разрешал и прощал, любил и ждал…а эти…эти он не любил — были слишком грубыми, жёсткими, чужими. Хоть он и простил Майка за тот случай, но не забыл о нём. Не забыл о той холодной грязи, которую глотал и сплёвывал себе под ноги. Леви вышел из дома, не желая больше окунаться в прошлое и осознание настоящего — Леви был таким же, как Майк. Мёртвым. Неживым. Гниющим трупом. С этими тяжёлыми мыслями он направился к штабу Военной Полиции, пиная по пути мелкие камешки. Низкое небо быстро и как-то суматошно подёрнулось тучами и стало давить сверху, будто было готово расплющить и запятнать своё брюхо алым цветом. Впереди послышался шум и надрывающиеся крики.