Когда умрёт Смерть

Снова, как все добровольцы — мы дураки. Кто нас послал, он знал, что с этой земли Вряд ли вернется кто-либо типо живой. Гады вокруг и магазин пустой. Вёл нас огонь, и мы пробивались за ним Веруя в то, что мы всё равно победим. Знамя победы нам забивало мозги, А он точно знал, что мы не вернемся с земли…

За спиной прозвучал взрыв, и поток воздуха подкинул плащ выше тёмной головы Йохана. Послышался ещё один шум, после чего из липкого тумана пыли вынырнули оставленные им ранее в беде сослуживцы вместе с Моблитом. Тепфер сначала обрадовался, но потом поджал губы и стыдливо опустил глаза в пол. — … Хорошо, что у тебя осталась взрывчатка, — долетел до него обрывок фразы Куно. — Да, без неё бы нам.., — Лотейр провёл большим пальцем поперёк шеи. Моблит только улыбнулся и уставился на носки своих сапог. Йохан сглотнул. Было стыдно. Но нет, не за то, что он не спас друзей, а за то, что он чувствовал зависть. Именно её. Он завидовал Моблиту, что тот отводит взгляд в сторону от смущения и всем своим видом говорит что-то вроде «Ну не надо», « Ну что вы? Это мой долг…» или «Любой из нас сделал бы то же самое на моём месте!». Но Йохан таковым не являлся. Либо он не «любой », либо — не «из нас». Хоть и быть чужим среди своих ему было не впервые, где-то в глубине души хотелось почувствовать командный дух, общую радость, опору, прикрытие со спины спиной друга. Но Йохан был чужим. Для всех и всегда.

***

Леви поднялся с колен. Руди смотрел в серое небо стеклянными глазами. Ещё два часа назад он задорно смеялся, смешно морщил по-детски аккуратный нос; ещё час назад он по-взрослому хмурил брови, что не шло его невинному лицу; ещё тридцать минут назад он бежал с факелом в руках; ещё пятнадцать минут назад он не услышал шаги титана от шума крови в ушах от страха, перенапряжения и бега; ещё десять минут назад он взмолил небеса о помощи, и они послали ему спасение, как он думал, в виде капрала, но, оказалось, смерти; ещё минуту назад он был жив. В жизни Леви было много смертей, но именно эта оставила самую глубокую рану на сердце. Было даже не столько жалко, сколько обидно от того, что из Руди мог бы вырасти довольно неплохой воин, бесстрашный защитник Человечества и просто хороший человек, но остался лишь изуродованный труп, тело которого вскоре вспашут черви. В невинно голубых глазах уже не было ни мольбы, ни страха, ни боли, только полная ясность, что будет в конце. В последние секунды жизни ребёнок понял — чудес не бывает. Слепой не прозреет, хворый — не излечится, мёртвый — не оживёт. Это, наверное, и есть самое страшное — разочароваться в ожиданиях. Особенно в детском возрасте. Леви склонился над ним и провёл рукой по холодному лицу, закрывая глаза веками. — До свидания, малыш, — он несильно потрепал Руди по светлым волосам. Леви поднялся с колен и натянул на плечи изорванный плащ. Грязно-зелёные лоскуты трепал набирающий силу холодный ветер. Он пах влагой, тяжёлыми облаками и мокрой землёй. Солнечные лучи резали чёрные тучи, обжигая их края золотом. Город под ногами полыхал, бурлил, взрывался. Повсюду слышались звуки разбивающегося стекла, оно сыпалось песком из рам, шуршало по стене и с хрустом падало на землю. Леви вздохнул и продолжил путь. На кону жизнь Человечества, как-никак…

***

Унылые усталые признанья на крови — Оставьте их тому, Кто, может, вам поверит. Роняйте лед, плесните яд На свежие мозги. Я знал, что все не так Я сам себе не верил.

Эрвин подошёл сзади и положил руку на плечо Леви, несильно сжимая. — Чего тебе? — ядовито спросил капрал, шевельнув плечом, сбросил его руку и обернулся. — Я хотел поговорить. — Давай только быстрее, мне некогда, — Леви скрестил руки на груди и гордо вскинул голову, всем своим видом показывая свою незаинтересованность. — Пойдём в мой кабинет, — Эрвин проводил взглядом проходящего мимо солдата. Леви выдохнул и закатил глаза.

***

Часы назойливо тикали в углу. Закат багровел за окном и красил комнату в алый свет. — Ну, сколько я здесь ещё сидеть буду? — раздражённо буркнул Леви, вертя в руках карандаш. Эрвин тяжело вздохнул. Всё-таки разговор должен был начаться. Тем более, что перед смертью не надышишься. — Я хотел поговорить насчёт вчерашнего… Леви вскочил и громко отодвинул стул. — Да подожди ты, не уходи, — остановил его Эрвин. Леви потоптался на месте, хотел было проигнорировать просьбу, но, подумав, всё же вернулся на место. — Хорошо, я останусь, но с одним условием, — он сверкнул серыми глазами, — Что мы больше не будем возвращаться к этой теме. Это последний раз, мне уже надоел этот маскарад, — голос он особо не повышал, но последняя фраза прямо-таки была насквозь пронизана кислотой и неприязнью. Эрвин понимающе кивнул. — То, что ты сказал вчера вечером, это правда? — Да. Слишком быстрый ответ, слишком уверенно сказано… Это не понравилось Эрвину. — То есть, то, что продолжалось на протяжении этих лет, закончилось? — Да. Эрвин вышел из-за стола и подошёл к окну. — Значит… — Ты с первого раза не понял? Сколько тебе ещё повторить, что всё, это конец! Мне надоело биться в закрытую дверь. Думал, я за тобой вечно буду бегать на задних лапках? Эрвин хотел возразить, но промолчал, наблюдая за Леви. — Я ненавижу себя за то, что полностью идеализировал тебя, и половину всего того, что в тебе когда-то любил, я притянул за уши! Просто потому, что хотел, чтобы в тебе это было! — его бледные щеки со временем стали наливаться кровью, глаза горели, волосы постоянно лезли в глаза, он смахивал их небрежным жестом — искренний, горячий и настоящий. Он говорил, как всегда, нелепое и обидное, точно зная, как именно задеть, за какой нерв потянуть, а Эрвин молча грыз губы и думал об одном — как бы сдержаться и не ударить. — Ты эгоистичный мудак! Ты ни о ком не думаешь, кроме себя! Только и ноешь, что по твоей вине дохнут солдаты! А ты мозгами пораскинь! Только и строишь из себя жертву! Идиот! Он замолчал. Это явно было лишнее. Часто дыша и сдувая чёлку, которая лезла в глаза, Леви в испуге замер. Эрвин отошел от окна и подошел прямо к нему. Тот вздрогнул, едва не отшатнулся — настолько отвык находиться так близко. 

***

Обходя воронки, Моблит вдыхал запахи взрывчатки, обожжённой глины, камня и разбросанной кремниевой гальки. Он шёл впереди всех, как бы ведя за собой еле волочащих ноги солдат. Их осталось немного, всего четверо, включая самого Моблита. Огонь и детонатор изувечили и практически поглотили город вместе с воющими от боли титанами. Мысль о том, что людям банально некуда вернуться, не покидала голову. Разум воем молил бросить факел и сбежать под шумок, но Моблит лишь крепче сжал пальцы и зашагал дальше. Как-никак он командир отряда, если его можно считать таковым. Ну, как сказать отряда… Хромой, поехавший и предатель… Гремучая смесь. Но что есть, то есть, как говорится.

***

Пристрели меня, как блудного пса. Я в своей любви готов идти до конца. Бей меня по морде до потери лица - Я бродяжничать устал.

Эрвин склонился и очень медленно, давая Леви время отступить, оттолкнуть и убежать прочь, аккуратно положил руки на его плечи и несильно сжал, со всей серьезностью посмотрев прямо в глаза, легко коснулся его губ своими, чувствуя, какие они у того горячие и мягкие. У Леви почему-то закружилась голова, и он, чтобы не упасть, крепко схватил Смита за куртку. Эрвин углубил поцелуй, лаская языком рот Леви, срывая с его губ тихие стоны. Он все яростнее впивался в его рот — слишком долго терпел, чтобы тратить время на лишнее. Эрвин, не разрывая поцелуя и кусая податливые губы, с силой прижал капрала к столу и пропихнул между его ног колено, заставляя развести ноги, от чего Леви коротко ахнул, впившись пальцами в чужие плечи и, закинув голову, низко и пошло застонал. Оторвавшись от его губ, Эрвин поднял затуманенный страстью взгляд к глазам Леви и словно очнулся, увидев в них страх вперемешку с ненавистью и неприязнью. — Хватит… мне не нравится, — Леви жмурился от поцелуев, пытаясь увернуться от назойливых прикосновений. Тело капрала, покрывшееся прохладной испариной от бесстыдного возбуждения, манило к себе, притягивало своей невинностью и непорочностью. Эрвин еле сдерживал себя, чтобы не накинуться на него, слабого и уязвимого. Подчинить, почувствовать полный контроль и власть над бессильным телом. Но он не мог. Не мог причинить ему боль. В его руках Леви становился беспомощным, его хотелось оберегать от всего плохого, существовавшего в этом суровом мире. Наверное, Эрвин единственный, кто видел Леви таким. — Прекрати… прошу! — более настойчиво попросил Леви, пытаясь оттолкнуть его. — Эрвин! Тогда Эрвин внезапно опомнился. Он резко отпрянул от капрала, боязливо наблюдая за тем, как нахмурился тот, при этом находясь в каком-то противоречивом состоянии. Его волосы были взлохмачены еще с того момента, как ненасытные руки Эрвина взъерошили их в порыве страсти. Губы были искусаны тем же виновником, на шее красовались внушительные засосы, а рубашка была помята в нескольких местах. Подсунув обе руки под бедра Леви, он властным движением снова прижал его к себе. Тот тихо застонал в его губы, подаваясь телом к нему навстречу. И опять у Эрвина сорвало голову — он завалил Леви прямо на свой стол, уронив при этом чернильницу, содержимое которой растеклось по полу. — Эрвин, прекрати! Отпусти! — Леви пнул его под колено. Эрвин только утробно зарычал и поставил очередной засос на бледной коже Аккермана. — Я убил Шанталь! Я не спас её! Я видел, как она умирала! Специально не спас! — Леви размазывал выступившие слёзы по лицу, поджимал губы, гремел пряжками расстёгнутых ремней. Эрвин замер. — Кого теперь ты любишь, когда всё понимаешь? — он закрыл лицо руками. Слишком стыдно было это говорить. — Мне всё равно, — Эрвин больно прикусил кожу на его ключицах. Леви охнул, выгнулся и протянул руку, пытаясь отстранить Эрвина. Эрвин перехватил руку и заглянул ему в лицо. Леви лежал с полуоткрытыми ничего не видящими от слёз глазами, временами он мычал, мотал головой и скулил. Эрвин продолжил его целовать, попутно стягивая нижнее бельё вместе с форменными штанами. Лаская языком, осторожно обхватил плоть губами. Он не знал, как это делать, и боялся по неосмотрительности причинить Леви боль зубами. Леви застонал, выгнулся навстречу и немного углубился. Тогда Эрвин начал двигаться глубже и смелее. Леви метался по столу, стонал и цеплялся руками за столешницу. Спустя какое-то время он резко дернулся, и Эрвину в горло ударила горячая тягучая струя. От неожиданности он подавился и долго откашливался, приходя в себя. Когда он снова взглянул на Леви, то увидел, что тот закрыл лицо сгибом локтя и негромко всхлипывал.

***

Всё решено — Мы не вернёмся домой. Стой, где стоишь И, умирая, стой!

— Все на месте? — Моблита колотило от страха и трясло от осознания близкого конца. Десяток титанов двигался прямо в их сторону. Чтобы пожить ещё хоть несколько минут, солдаты забежали в полуразрушенный дом. Но титаны вскоре окружат и его. На крыше этого дома находилась ловушка — самый мощный детонатор. Если она взорвётся, то в радиусе ста метров останется лишь вспаханная земля. И об этом знали все. — Так…так, н-нужно хотя бы, чтобы-бы один вы…выжил, — Моблит запинался, путался в словах и дрожал, как при лихорадке. Солдаты, сидя под окном и прижавшись к стене спинами, переглянулись. Все хотели жить. Моблит оглядел всех присутствующих. Куно ранен в ногу и вряд ли сможет пройти хотя бы несколько метров без посторонней помощи, Лотейр был контужен… — Йохан, иди. — Ч-что? — Йохан вздёрнул брови. — Я сказал «Иди»! Тепфер уставился перед собой. Ему, предателю и трусу, предоставили возможность спастись? Или Моблит окончательно поехал, или же здесь был какой-то подвох. — Да иди уже! — Моблит схватил его за нагрудный ремень, поднял с пола и швырнул в сторону двери. Йохан обернулся. Бернер стоял на полусогнутых, смотрел исподлобья, хрипло дышал и держал руку в районе рёбер, сквозь пальцы которой сочилась и капала на пол алая кровь. Позади него на полу сидели Лотейр и Куно, в их взглядах одновременно смешивались боль, зависть и благословение. Куно кивнул на прощание, улыбнулся и, откинув голову, прислонился ею к стене. Лотейр усмехнулся и тоже кивнул. Йохан последний раз бросил взгляд на солдат, в одно мгновение ставших его лучшими друзьями, и шагнул за порог. — Не пожалеешь о своём решении? — проговорил Куно и подтянул раненую ногу за ремни ближе к себе. — Нет. — Мог бы сам спастись. Ты хоть на ногах стоять можешь… — Куно кивнул в сторону Моблита. Лотейр бубнил что-то под нос и, набирая горсть песка в руку, пропускал его сквозь пальцы и наблюдал, как мелкие частички падают вниз. Где-то далеко раздавались взрывы. С каждой минутой титанов становилось всё меньше. Но и это не успокаивало — прибывало в два раза больше. — Лотейр пойдёт следом и приманит титанов ближе к дому, — Моблит посмотрел на мокрую от крови руку, сжал пальцы — красная жидкость неприятно липла. — Ты, Куно, останешься здесь. — А ты? — А я пойду на второй этаж и активирую взрывчатку. — А я-то думал, когда выходили утром, что мы выживем, вернёмся в Шину героями, памятник нам поставят… красивый такой, — губы Куно растянулись в невесёлой и вымученной улыбке. — Какой же я был дурак… — Всё. Домой мы уже не вернёмся, — покачал головой Моблит. Лотейр безрадостно усмехнулся и поднялся на ноги и, подойдя к двери, толкнул её и вышел. Послышался заливистый свист, потом окрик. — Ладно, прощай, — Моблит достал из кармана огниво, повертел его в руке и направился к лестнице. Опираясь на перила, он стал тяжело подниматься на второй этаж. Послышался крик, но он тут же оборвался. Хруст костей раздался за окном, совсем рядом. Внезапно стало темно — что-то большое закрыло свет, который и так с трудом пробирался сквозь стекло, покрытое паутиной трещин. Куно откинул голову. Серый потолок с обсыпавшейся штукатуркой равнодушно висел над головой. Пахло гарью, жжёнными тучами и вездесущим запахом крови. Ветер выл между домов.

***

Я помню ветер меня нашёл И завертел, и закружил, И он сказал, что я пришёл Оттуда, где я всех убил...

Йохан нырнул в заросль сорняков. Он пробежал шагов двадцать, а потом, когда титаны остановились перед домом, прижался к земле и пополз. Он упорно продирался сквозь заросли: лицо засыпало пыльцой сорняков, репьи своими колючками терзали руки и колени, и он услышал, как титаны обходят дом. Теперь окружили его. Йохан упорно полз, не обращая внимания на боль. За спиной раздался грохот. Взрыв был такой силы, что сдул близстоящие дома, будто те были карточными. Тепфер упал ничком и уткнулся лицом в землю. Мелкие камешки посыпались на спину и голову, более крупные больно били по затылку, рукам. Когда каменный дождь прекратился, он поднялся на ноги и побежал снова. Долго мчался не глядя, пока не упал без сил. Йохан зажмурился, и из глаз потекли слёзы. Он попытался встать на четвереньки, но ни руки, ни ноги не послушались его, и он вновь упал на землю, схватился за стебли травы, зеленые острые края которой с готовностью впились в кожу, и зарыдал беззвучно, снова и снова чувствуя, как его горло перехватывает мохнатая веревка, мешая дышать. Вцепился зубами в землю, чувствуя тошнотворный вкус травы и грязи, скрип песка. Он задыхался от слёз, сдавленно орал, рвал траву и волосы на голове, катался по земле, поверженным и скрюченным, давился всхлипами и ненавидел себя.

***

Ночь лизала тела липким жаром. — Эрвин… отпусти меня. — Молчи… — он закрыл Леви рот поцелуем, подминая его под себя и задирая рубашку к плечам. Было очень жарко и тесно. Эрвин навалился всем своим весом, не переставая целовать. Он целовался еще более жадно и влажно, чем в прошлый раз: водил языком по небу, потом возвращался к губам, то посасывая, то кусая их, то переходя к языку. — Не люблю.., — шептал как при лихорадке Леви, — Не люблю тебя… Отпусти. Не люблю… Леви извивался, дёргался, стонал, но ничего не чувствовал. Эрвин рядом, никуда не уйдет, не денется, но это, к сожалению, стало ненужным. Говорят, что когда долго ждёшь чего-то, то свершение встречается не с таким восторгом, как ожидал. Наверное, так и случилось. Леви долго ждал, пока Эрвин одумается, пока осознает всё, пока станет нужно. И вот оно всё, бери — не хочу. Но наступило то самое «не хочу». А Эрвин явно рад — это было заметно по его конкретному стояку, упиравшемуся Леви в бедро. Однако у самого Аккермана на это и намёка не было. Правда, Эрвина нисколько оное не смущало, и он пытался его расшевелить, выцарапывая ногтями какие-то странные узоры у него на ребрах, целуя в ключицы, а потом ещё ниже, целуя впалый живот. В общем, Эрвину-то нравилось, а вот Леви весь этот слюнявый, жаркий и влажный процесс как-то особо не впечатлял. В какой-то момент даже подумалось, хорошо, что Эрвин не соглашался на его уговоры. Он был прав, впрочем, как и всегда. Леви попытался выскользнуть из-под Эрвина. — Стой, — Эрвин остановил его, несильно вывернув руку, — Позволь мне всё исправить. Прости меня, просто я побоялся. Я ни в коем случае не хотел тебя обидеть, ты же знаешь… Тот с каким-то затравленным видом лежал на столе и пристально смотрел на Эрвина. — Просто это неправильно. Ты сам знаешь. Разреши мне искупить вину, пожалуйста, — продолжил он.

***

— Быстрее… — томно прошептал Леви, попытавшись установить свой темп. Но Эрвин, лукаво ухмыльнувшись, остановился вовсе. Аккерман тяжело и непонимающе выдохнул.  Но возмущался он недолго. Тут же догадавшись взять инициативу в свои руки, он начал двигаться сам. Жадно, необузданно насаживаясь и сильно кусая губы в те моменты, когда собственная неосторожность причиняла ему боль. Он подался вперёд и, откинув всякий стыд, выгнулся, облокотившись грудью на уже горячую поверхность стола. Эрвин переместил пальцы на его плечи и, вернув себе инициативу, навалился на Леви, продолжая брать его, с каждым толчком увеличивая силу. Впотьмах, когда нельзя было выпустить наружу ни стона, а уж тем более вскрика, так как за тонкой стеной кабинета спали подчинённые, они любили друг друга, губами, руками, молча, на ощупь. Намертво сплетаясь друг с другом в греховном танце на самом краю пропасти, в которую они очень и очень скоро падут ниц. А пока что, обессилевшими, они упадут только в ватные облака истомы, проваливаясь в один сон на двоих.

***

— Что же мы с тобой наделали, — бренно вздохнул Эрвин. Слушая ровное дыхание Леви, он думал о будущем, их будущем. Каким оно будет? Сложно ли будет идти против всего мира? Как долго они смогут прятать от всех свои чувства, что будет с ними, когда люди узнают, что капрал и командор разведотряда — любовники. Эрвин даже замотал головой, пытаясь отогнать от себя все эти мысли. Смысла в них всё равно не было. Будь что будет.

***

— Доброе утро, — проговорил Леви ласковым голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Вставай! — Он откинул шторы в стороны, впуская в комнату до ужаса яркий утренний свет. — Святая Мария! — простонал Эрвин, натягивая одеяло по самую макушку. — Ты не рад новому дню? — нарочито удивлённо продолжил наигранно урчать Леви тем же голосом. — Нет, — буркнул Эрвин в подушку. — А будешь ещё больше! — пообещал Аккерман и сдёрнул с него одеяло. Эрвин же не остался в долгу и, резко дёрнув Леви за руку, повалил его на кровать рядом с собой. Они ещё несколько минут боролись, но, порядком устав, оба утихли и продолжили лежать на ещё тёплых простынях, созерцая потолок. — Мы извращенцы, да? — Да, Леви, мы извращенцы. С минуту они молчат, а потом смеются. Эрвин горько, Леви обреченно.