Rally to Maguuma

К ночи под руководством Аллозы небольшая расщелина превратилась в более-менее укреплённый лагерь. Её право командовать никто больше не оспаривал, может быть потому, что все были слишком шокированы произошедшим на дирижаблях. Или потому, что чарра на деле оказалась отличным командиром. Сейчас она одна сидела у огромного костра, разведённого перед входом не ради тепла или еды — ради того, чтобы отпугивать мордримов. Созданные из растений существа боялись всего одного: огня, и близко пока не подходили, хотя Каолан иногда видел их, выглядывающих из лесных теней. Неужели он — такой же? Он не боится огня и ненавидит драконов, но его тело создано из таких же перекрученных лоз, а по жилам течёт такой же золотистый сок. Неужели он тоже опасен? — Хочешь пить? Асура подошёл неслышно, и Каолан вздрогнул от неожиданности, но сразу же узнал Ретта и благодарно кивнул. Для сильвари чистая свежая вода могла стать чем-то вроде лекарства; и он пил много, восполняя силы. — Нас так мало... — К утру будет ещё меньше, — вздохнул Ретт. — Я ведь не врач. Они дружили несколько лет — больше половины жизни Каолана! — с тех самых пор, как он вступил в ряды Приората, и Ретту не было нужды говорить о своём страхе и беспомощности, Каолан и так это видел. Но сейчас надежда была на него. Из всех выживших хоть какое-то понятие о медицине имел только он. И был по иронии судьбы некромантом. — Мне нужно с тобой поговорить. Как ты себя чувствуешь? — Намного лучше. Даже рука не так уж болит. Ты знаешь, мне кажется, ещё пара дней и я.. — Не очень на это рассчитывай, — мягко произнёс асура. — У тебя очень плохая рана. Я делаю всё что могу, но... — Но? — Есть вероятность, что руки ты лишишься. Ретт смотрел другу в глаза, но Каолан чувствовал, как ему хочется отвернуться. Он может лишиться руки? Такая мысль, конечно же, приходила ему в голову не раз за этот ужасно длинный день, но сейчас впервые сильвари принял её всерьёз. — Какая вероятность? — тихо спросил он. — Процентов восемьдесят. Делай скидку на то, что ваша физиология недостаточно изучена, конечно. — Восемьдесят, — автоматически повторил Каолан и уставился на свою руку. Перемотанная, зафиксированная, она почти не беспокоила его последние несколько часов. Значит, дело было не в том, что она перестала болеть. Он просто переставал её чувствовать. Первая мысль была простой: как же он будет сражаться? Он был обучен мечу и щиту, от чего придётся отказаться? Здесь, посреди незнакомых джунглей, населённых неведомыми тварями, что он будет делать? Каолан попытался представить, как это, быть без одной руки, но не смог. Потом он вспомнил об одном сильвари в Роще, который рассказывал, как пытался вылечить пострадавшую сестру, приращивая к ней части растений. Вспомнить бы ещё, получилось ли! Где тот сильвари теперь! Удастся ли выбраться отсюда хотя бы калекой и ещё раз увидеть Рощу... В груди что-то сжималось, выдавливая из лёгких воздух. Каолан прерывисто вздохнул и посмотрел на Ретта. После всех событий бесконечного кошмарного дня друг выглядел выжатым, его уши понуро свисали вниз. Каолану смертельно хотелось услышать от него что-нибудь утешительное, обнадёживающее, но Ретт молчал. Они оба молчали. Сильвари окинул взглядом их наскоро возведённый лагерь. Тайрон и Фальк неустанно подкармливали костёр. Имера дежурила рядом с Кеаллахом, так и не пришедшим в себя; Вирра сидела рядом и гладила её по плечу, что-то тихо говорила. Аллоза чутко дремала, сидя неподалёку от костра; уронив голову на грудь, недалеко от неё лежал Даррен. Под вечер у него началась лихорадка, он говорил что-то в бреду, и тогда уши чарры вздрагивали, она щурилась, просыпаясь, но почти сразу засыпала опять. Ещё вчера жизнь была определённой, цель — понятной, и сегодня всё пошло прахом. Как долго они тут продержатся? Что, если Литгрен был прав? — Я сделаю всё, что смогу, — негромко сказал Ретт, тоже смотря на лагерь, — но постарайся услышать меня, Каолан. Если мне не удастся, пусть это будет самая большая твоя потеря. Каолан ничего не ответил, только пожал плечами — плечом, если вернее. Он отлично обошёлся бы и без потерь. Восемьдесят процентов... это очень много. Это почти всё. — Постарайся сегодня поспать, — Ретт встал, — ночь — время для борьбы с любой болезнью. Утром узнаем, кто победит. Утром лагерь поднял крик Имеры. Каолан проснулся мгновенно, и сначала увидел рядом с ней Тайрона с обнажённым мечом. В первую секунду он решил, что человек сошёл с ума. Потом — что с ума сошла Имера, поддавшись въедающемуся в мозг шёпоту. И только когда Ретт, тоже помятый со сна, склонился над Кеаллахом, стало ясно, что случилось на самом деле. Ещё с вечера дела Кеаллаха были плохи, но сейчас он умирал по-настоящему, его тело изогнуло судорогой, а на губах выступила пена с золотистым оттенком. Имера стояла рядом с ним на коленях, придерживая ему голову, и плакала навзрыд. Каолан поднялся, цепляясь за скалу — пока он лежал, это казалось таким простым делом, но стоило попробовать, и перед глазами сразу же почернело. Он переждал это, прижавшись к скале, и всё-таки медленно подошёл к сбившимся в кружок остальным. Они не были знакомы с Кеаллахом, но уж это он должен был для него сделать. Сильвари не очень-то боялись смерти, но сейчас Каолан смотрел на брата, с которым ему так и не выпало познакомиться, и думал, что это ужасно. Ночью ему казалось, что жизнь без руки будет похуже смерти, но теперь... в конце концов, ведущая осталась невредима. Он может сражаться и одной! — Ты зачем встал?! — прикрикнул на него Ретт. — Ты ему ничем не поможешь, если ляжешь рядом! Каолан хотел возразить, но голова кружилась, и он не мог найти слов. Он и так знал, что не поможет, но ему хотелось проявить какое-то участие. Это всё-таки был сильвари, а все сильвари сошли с ветвей единой Матери. Но Ретт уже вёл его обратно, бормоча что-то под нос. Около скалы он остановился, смерил Каолана взглядом и вздохнул. — Дай мне посмотреть на руку. На то, что оказалось под бинтами, Каолан не мог глядеть без содрогания. Чуть ниже сустава крепкие лозы истончались, становились рыхлыми, разваливались на волокна, а кое-где оказались оборваны; золотистый сок утратил цвет и запах, и в раневом пространстве переливалась тёмная, неприятно пахнущая жидкость. Двадцать процентов, данных Реттом вчера, были надеждой на чудо. Но чуда, похоже, не случилось. Каолан застонал — не от боли, хотя ему было больно — но от того, что теперь он точно знал, что его ждёт. — Плохо, — мрачно сказал Ретт. — Это надо убирать, пока не загнило выше. Посмотри на меня. Ты в состоянии со мной поговорить? — Наверное. — Тот сильвари умирает. Я сделал, что мог, и надеюсь, что он хотя бы не сильно страдает... но послушай меня. У него разбита грудь, но конечности целы. Моя магия может мне позволить... Я знаю, что никто ещё такого не делал, но, в конце концов, что ты теряешь? Каолан не сразу смог ответить — язык не слушался и губы словно онемели. Он прикусил себя за щёку изнутри, чтобы привести себя в чувство болью, но добился только того, что ощутил сладковатый привкус. — Имера не позволит, — с трудом сказал он. — Это... страшно. Ему и было страшно, до отвращения к самому себе. Принять на себя часть другого сильвари, даже думать об этом казалось кощунством... но жить калекой тоже страшно. Особенно теперь, когда на счету каждый меч... — С Имерой поговорит Вирра. Она тоже считает, что мы не можем позволить себе терять бойцов. Каолан отдал бы всё, чтобы сейчас оказаться в Роще. Чтобы поговорить с Каэдинсом. Чтобы спросить Мать. Но Бледное Древо не могло говорить со своими детьми сейчас, когда защищало Сон от влияния Мордремота. И решение нужно было принимать самому. Он чувствовал, что не готов к этому. К битве — готов, даже к смерти — готов, но не так. — Сделай, если сможешь, — тихо проговорил он. — Я трус и я жалок, но сделай это. Асура медленно кивнул. — Хорошо. Я не могу обещать, что всё получится безупречно: наши условия далеки от идеальных. Но решено. Я попробую. Ретт ещё говорил, но Каолан уже видел на его лице знакомое отстранённое выражение, какое бывало у него всегда, когда перед ним вставала новая или необычная задача. Каолан мог ему только позавидовать: у него ни за что не получится отгородиться, оставив переживая за бортом. Он скосил глаза на свою руку, втайне ожидая увидеть если не чудесное исцеление, то хотя бы внезапные признаки улучшения, но этого, конечно, не было. Каолан привалился спиной к камню, чувствуя себя опустошённым. Он бы предпочёл испытывать хоть что-то, хотя бы разозлиться — но в груди был только противный, холодный страх. Когда Кеаллах умрёт (а то, что он умрёт, Каолан не столько видел, сколько чувствовал), его телу не будет покоя — из-за него. Придётся сделать что-то с его старой рукой, прежде чем... Старая рука! К горлу неожиданно подкатила тошнота. В лагерь вошла Аллоза. Чарра выглядела мрачной, и коротко подёргивала перевязанным хвостом. Вряд ли она принесла хорошие новости... Каолан в очередной раз подумал о том, что, может быть, Литгрен был прав. Как знать, может, он уже нашёл кого-нибудь? Аллоза ничего не сказала о своей вылазке. Она внимательно посмотрела на Кеаллаха, на разговаривающих Вирру и Имеру. Они говорили тихо, и Каолан не слышал, о чём именно — и пожалуй был этому даже рад, хотя и бесконечно презирал себя за трусость. Он только видел, что Имера постоянно утирала текущие из глаз слёзы. Каолан чувствовал себя отрезанным от остального лагеря, и ещё — виновником всех бед. Конечно, его вины не было ни в падении, ни в смертях, и шансы, что Кеаллах выживет даже при поддержке Ретта, стремились к нулю... но почему тогда он чувствовал себя стервятником? Ретт подошёл к сильвари, о чём-то заговорил с Имерой. Каолан закрыл глаза. Он до смерти боялся остаться без руки, и ещё сильнее боялся того, что предстоит. И деться было некуда. — Пора, Каолан. Ретт был спокоен и отстранён, и Каолан был ему за это благодарен. Самого его не держали ноги, настолько, что к импровизированному лазарету его пришлось вести. С одной стороны его поддерживал Ретт, с другой — совершенно неожиданно — заплаканная Имера. Кончики её пальцев кололись. Каолан сначала не понял, в чём дело, но один раз случайно увидел её кисть и понял, что она сгрызла их в щепу. Он думал о том, насколько это больно, стараясь избежать мыслей о том, что придётся пережить ему самому. — Он был музыкантом, — вдруг хрипло сказала Имера. — Он бы хотел помочь тебе. Он был моим любимым младшим братом. Я не знаю, смогу ли я называть братом тебя, но ради него попытаюсь. — Если бы я мог ему помочь... — начал Каолан. — Никто не мог, — перебила Имера, и больше они не заговаривали. Широкая деревянная панель из обивки дирижабля лежала на земле, и на неё-то и уложили Каолана. От страха он не мог сосредоточиться ни на чём, его взгляд беспорядочно метался по площадке — вот Вирра обнимает застывшую у воды Имеру, вот бледный и собранный Ретт тщательно моет руки, вот растерянный Тайрон с мечом. Каолан понял, зачем сейчас человеку понадобится оружие, и тут же растерял всю решимость, бестолково дёрнулся, пытаясь подняться, но ему на плечи легли лапы чарры. — Держись, солдат, — прошептала она ему на ухо. — Я буду с тобой. — Тайрон, — скомандовал Ретт. — Здесь. Меч со свистом рассёк воздух и врубился в древесину. Над Каоланом с шумом выдохнула Аллоза. Он повернул голову и увидел тело Кеаллаха. Из обрубка медленно и лениво стекал уже загустевший сок. Каолан представил себе, как меч падает на его плечо, рассекает лозы, и рванулся из лап Аллозы, но она держала крепко, а когда он обмяк, протянула ему крепкую недлинную деревяшку. — Возьми в зубы. Так будет немного легче. Каолан послушно закусил палку и зажмурился. Где-то очень рядом услышал голос Ретта: — Здесь. Выше раны. Чарра вновь прижала его плечи к панели, а Фальк взялся за ноги, и тогда Каолан всё-таки распахнул глаза, как раз вовремя, чтобы увидеть, как стремительно падает лезвие меча. Над ухом раздался хруст перерубаемых лоз, но боль пришла только через несколько секунд, как будто догоняя меч Тайрона. Она оказалась так велика, что сильвари не смог сразу её осмыслить, и она нарастала и нарастала, подобно волне, и на гребне её Каолан закричал и выгнулся в судороге, но его держали крепко. Ретт что-то говорил нараспев, но Каолан не понимал ни слова — всё застилала боль, белая, ослепительная, отдающая привкусом сока и гнили во рту. Но через несколько очень долгих секунд боль начала убывать так же стремительно, как и накатывала, пока не остановилась на одном уровне, превратившись из штормовой волны в стоячий пруд. Всё вокруг было залито соком вперемешку с алой кровью. Сильвари нашёл взглядом Ретта — тот стоял, сгорбившись, и зажимал широкую длинную рану на запястье. — Дайте ему воды, — скомандовал асура. — И кто-нибудь, помогите перевязать мне руку. Аллоза осторожно разжала хватку. — Не двигайся, — предупредила она. — Драконы знают, как у него это получилось, но держится на соплях. Чтобы срослось, нужно время. Белая пелена перед глазами медленно рассеивалась, но окружающий мир качался, как маятник. Каолан повернул набок голову, и через это качание разглядел новую руку, с тёмно-бордовой корой, разительно отличающейся от его зелёного тела. Не задумываясь, он попытался сжать пальцы, но ничего не вышло. Рука Кеаллаха — его рука — лежала куском дерева. Он попытался позвать Ретта, но издал только невнятный стон. Удивительно, но асура понял его и поднял голову. Имера перевязывала его запястье. — Не дёргайся, — резко сказал Ретт, — считай, что я только её прикрепил. Теперь нужно время, чтобы она прижилась и восстановились нервы и сосуды. Если всё пойдёт по моему плану. — А если нет? — это спросила Аллоза. Ретт пожал плечами. — Тогда мы вернёмся к изначальному варианту, и он останется без руки. Но, по самым быстрым расчётам, вероятность этого около тридцати пяти процентов. Меньше половины. Каолан почувствовал, как Аллоза осторожно похлопала его по здоровому плечу. — Слышал? Скоро вернёшься в строй. Сможешь снова взять оружие. Каолан не слушал её. Он нашёл взглядом Имеру и глядел на неё — и она глядела на него с выражением, которого он не мог понять. «Бледное Древо, пусть она не ненавидит меня!» Имера отвернулась и отошла к лежащему на земле телу Кеаллаха. — Помоги мне встать, — попросил Каолан Аллозу. Её взгляд метнулся к Ретту, тот кивнул, и она склонилась к сильвари. Она была намного больше и сильнее его, и поставила на ноги, как пушинку. Плечо загудело, заныло, обещая возвращение боли, но Каолан лишь сцепил зубы и сделал два шага к Кеаллаху. Неживая пока левая рука свисала вдоль тела. — Пусть Сон примет тебя, брат, — тихо, с усилием, сказал он, — спасибо. Спасибо. Слова и силы закончились. Его взгляд цеплялся за плечо Кеаллаха, из которого медленно вытекал густеющий на глазах сок, возвращался к лицу — удивительно спокойному, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом, словно брат просто спал. Каолан не чувствовал ничего, кроме стискивающей его боли, и тщетно пытался поймать хоть одну мысль в своей голове. Ничего. Он смотрел на Кеаллаха, и не мог оторвать от него глаз. Сильвари едва различил прикосновение к своим пальцам, и медленно опустил голову. Ретт смотрел на него снизу вверх, прищурившись, и что-то сказал. Каолан ничего не услышал: пустота в голове была ватной, мягкой, и все звуки тонули в ней. Он, наверное, очень глупо смотрел на друга, потому что Ретт молча взял его за руку и повёл за собой. Каолан не сопротивлялся, хотя его тянуло обернуться обратно к Кеаллаху, посмотреть на него ещё раз. Ретт отвёл его к ручью. Шум воды неожиданно пробился в его как будто забитые трухой уши, и от резкости этого звука у Каолана мигом закружилась голова. Асура заметил и это. — Сядь. Садись, давай, держись за меня... ты меня слышишь? — Да, — выдохнул Каолан, присев. Он совсем не чувствовал свою новую руку, и не мог ей управлять, но когда неживые пальцы коснулись земли, плечо пронзило противной острой болью, ввинчивающейся в нервы. Сильвари со свистом выдохнул сквозь зубы. Но Ретт, как ему показалось, только обрадовался. По крайней мере, его лиловые глаза вспыхнули знакомым Каолану выражением: таким, с которым он обычно рассказывал про удачный редкий эксперимент. Он, наверное, и был сейчас удачным редким экспериментом... Интересно, кем он был больше: другом, которого надо спасти, или необычным опытом? Неважно. Он бы не обиделся. Мысли снова начинали уплывать куда-то, сваливаться в одну неразборчивую кучу, перемотанную неумолкающей болью в плече. — Каолан, — Ретт повысил голос, — послушай меня. Сильвари с трудом сфокусировал на нём взгляд и кивнул. — Я сделал сейчас всё, что мог. Теперь нам нужно только ждать. О результатах мы сможем судить только через несколько дней, и будет лучше, если ты проведёшь их в покое. К сожалению, я не располагаю достаточным арсеналом, и не могу обеспечить тебе стерильных условий или необходимых лекарств. Лучше всего, если ты попытаешься заснуть. Слова Ретта норовили сбиться в ту же кучу, что прежде мысли, но Каолан заставлял себя вслушиваться. Часть того, что он слышал, казалась ему полной бессмыслицей, но суть он вроде уловил. Попытаться поспать. И ждать. Что ему ещё остаётся... Слушать дальше не было сил. Он слышал, как Ретт говорил что-то о том, что сейчас придумает, как его удобнее устроить, что-то такое ещё... Каолан медленно растянулся на земле, подложив здоровую руку под тяжёлую, непрерывно кружащуюся голову, и закрыл глаза. Под опущенными веками плясал нехороший багровый пожар и клубился чёрный дым, и этот дым разъедал его свежую рану. Ручей шумел совсем неподалёку, и Каолан постарался зацепиться за успокаивающий шелест воды, представить, как он окунает в неё свою несчастную руку, и это понемногу успокоило его. На тело навалилось тяжёлое, отчего-то приятное оцепенение — но не сон. Каолан приоткрыл глаза. Сероватое небо тут же закружилось, и он осторожно повернул голову набок. Лёжа, с земли, лагерь было особенно не рассмотреть. Ему хорошо было видно Тайрона: человек сидел у костра и смотрел куда-то в сторону. Что он, интересно, чувствовал, когда ему приходилось рубить мечом ещё живую растительную плоть? Каолан постарался проследить направление его взгляда, и это ему удалось, пусть не сразу. Аллоза раскладывала на земле чудом уцелевший, пусть местами дырявый, тент. Наверное, тот, на котором тогда его тащили от места крушения... Аллоза сказала что-то, глядя на стоящую рядом с ней Имеру — Каолан не расслышал — и наклонилась, а когда выпрямилась, в лапах у неё было тело Кеаллаха. Она осторожно положила мёртвого сильвари в центр тента. Вдвоём с Имерой они принялись заворачивать его в ткань. Каолан ожидал, что сейчас что-нибудь скажет Тайрон: что-нибудь о том, что превращать ткань в саван сейчас — неразумное расточительство... но он молчал. И все молчали. Когда они закончили, Аллоза легко и осторожно подняла Кеаллаха, и перенесла куда-то вне поля зрения Каолана. Сознание снова опустошилось. Ноющая боль в плече как будто чуть-чуть утихла — или он просто притерпелся — и Каолана сразу потянуло в сон. Он не услышал, но почувствовал — телом через землю — как кто-то подошёл и остановился неподалёку. Это был Тайрон: человек, не глядя на него, опустился на колени у ручья и умылся, с силой растирая ладонями лицо. Потом он поднялся, и, так и не посмотрев на лежащего Каолана, отошёл и сел на землю рядом с Реттом. Сильвари слабо удивился: ему казалось, что Ретт куда-то ушёл, а он всё время сидел неподалёку. Чтобы посмотреть на него, приходилось приподнимать голову, а от этого тут же начинало дёргать плечо. Но Каолана, по крайней мере, успокоило его присутствие. Он прикрыл глаза, надеясь всё же заснуть. Ещё не провалившись в сон, он отстранённо слушал звуки лагерной жизни. Кто-то подбросил в костёр ветвей, и он затрещал сильнее. Недалеко раздался голос Вирры: — Жаль, что здесь нет Скиппера. Я как раз перед вылетом перенастроила его защитную систему. Сейчас бы пригодилось... Ретт что-то ответил ей, совсем тихо, и они перешли на шёпот. В голове Каолана клубился туман, медленно заволакивал сознание. Ещё шаги. — Как он? — спросил у подошедшего Тайрон. — Заснул, — со вздохом ответил Фальк. Тайрон невесело хмыкнул в ответ. — Может, это ему поможет. Фальк помолчал, прежде чем ответить. — Может, — наконец сказал он, но в его голосе не было убеждённости. Тайрон промолчал. Они сидели все совсем недалеко. Медленно, как сквозь толстый слой прелой листвы, проваливаясь в сон, Каолан услышал голос Аллозы, узнал его по рычащим низким нотам, но слов разобрать уже не мог. Кажется, она говорила что-то про кусок обшивки дирижабля, того самого, на котором ему рубили руку. Что-то о том, что она перенесла его в сторону... зацепиться за что-нибудь больше не удавалось, и Каолан стремительно соскальзывал в забытье. Одна мысль продолжала вяло шевелиться в его голове: что они теперь сделают с телом Кеаллаха? Закопают? Сожгут? Нельзя оставлять его так... Сон навалился тяжёлым одеялом из мха и погрёб его полностью. Где-то справа нестерпимо громко трещал костёр.