Поцелуй времени

Недели, месяцы и года пролетали стремительно, как птицы. Изуна рос, хорошея день ото дня. Однако взамен на силу и мужество практически утерял сияние своих глаз и ту детскую доверчивую невинность, когда-то сверкавшую во взгляде, пережив множество горьких мгновений. В свои пятнадцать лет он был младшим братом лидера, играя в жизни клана далеко не последнюю роль. После смерти Таджимы Мадара возглавил клан Учиха, смиренно следуя по пути покойного отца и время от времени втягивая Сенджу и Учих в кошмарные кровавые сражения. — Старший брат, возможно, тебе стоит хотя бы обсудить с советниками предложение Хаширамы о мире? — стараясь выглядеть как можно бесстрастнее, сказал Изуна, подавая Мадаре чай. Говорил он об этом, кстати, не в первый раз. Однако и сегодня старший брат остался непоколебим. — Нет, — отрезал Мадара. Его словами можно было рубить сухожилия, будь они клинком. — Мы уже обсуждали этот вопрос, Изуна. Мир между кланами Учиха и Сенджу невозможен. Слишком много смертей лежат в основах нашей вражды. Изуна промолчал. На его белом лице не промелькнуло ни одной эмоции. Лишь несколько мгновений спустя он легко поклонился брату в официозном жесте и поспешил покинуть комнату, даже не притронувшись к еде и оставив Мадару за трапезой в одиночестве. Тот проводил его спину усталым взглядом, глубоко и тяжко вздохнув. Он прекрасно знал, что испытывал сейчас его единственный младший брат. Ведь, в отличие от Мадары, Изуна от своего лучшего друга отказаться так и не смог.

***

Изуна слепо гнался за силой, сам не зная, во имя чего идёт на подобные жертвы. Его комната была битком набита замшелой бумагой древних клановых свитков; с утра и до позднего вечера он тренировался до потемнения в глазах, а по ночам корпел над иероглифами незаконченных печатей. Ему было невообразимо сложно, усталость выпивала его до дна. И где-то в глубине души Изуна понимал, что знаниями множества техник он всего лишь пытается забить, заполнить ту пустоту в груди, которая никак не хотела исчезать после их первого сражения с Тобирамой. Время неумолимо, и те деньки, когда для них, ещё совсем детей, весь мир казался огромным и неизведанным, канули в лету. У него и Тобирамы на двоих была очень хорошая черта, которая впоследствии стала для обоих фатальной. Уж очень сильно они любили своих старших братьев. Из-за этого приходилось жертвовать дружбой и совместными рассветами. Из-за этого они не общались открыто, как хотели, уже более шести лет. Изуне так и не удалось найти такого же друга, как Тобирама. И, по правде говоря, ему и не хотелось — он полностью отдавал себя верности старшему брату и клану. И, что было не менее печальным, про Тобираму можно было сказать то же самое. Они встречались на поле боя среди стонов, звона оружия и мёртвых тел когда-то знакомых им людей. В первые дни Тобирама даже уходил в невыгодную зону фронта, где была откровенная засада, чтобы только не попадаться Изуне на глаза и не утерять контроля над эмоциями. Изуна не винил его и полностью понимал, упорно отворачиваясь и пытаясь не слышать, как с лёгким хрустом режет клинок Тобирамы воинов из взвода Мадары. Но затем Мадара уличил его в бездействии и чуть ли не назвал предателем. И в одно ужасное пасмурное утро, выйдя на открытую местность сражения, Изуна понимал, что ему придётся атаковать своего лучшего друга. Где-то за их спинами ревела почва от сил Хаширамы и плавился воздух из-за огненного дыхания Мадары, пока Тобирама стоял совершенно недвижимо среди этой Преисподней и пристально смотрел в его лицо. Изуна чувствовал, как холод полностью сжирает его внутренности, будто вся его огненная чакра вмиг заледенела и потекла по артериям тонкими струйками жидкого азота. Он смотрел на Тобираму, ставшего уже практически мужчиной, раздавшегося в плечах и обрётшего в битвах потяжелевший, хмурый от печали взгляд. — Тобирама, — старался громко говорить Изуна и вместе с этим чувствовал, будто это был не его голос, а голос какого-то чужого глупого человека. — Сегодня мы враги. И я не собираюсь сдерживать свои силы. Тобирама лишь кивнул, как и всегда, не тратя понапрасну лишних слов. Однако Изуна заметил, как дрогнули у того пальцы и тут же напряжённо сжались в кулак. Они стояли друг напротив друга, словно окаменевшие, явно медля с моментом атаки. Вокруг них царили страдания, пламя, боль и смерть. И Тобираме среди этой агонии так хотелось отбросить свой меч и сделать то, что подсказывало сердце. Сделать то, из-за чего он не мог спокойно спать по ночам. Изуна носил всё те же длинные волосы, плотно связанные у затылка шнурком. Тобирама про себя отметил, что, повзрослев, младший Учиха обрёл грацию и благородство в чертах, однако от этого ни капельки не перестал походить на девочку. Это было даже немного смешно, и единственное, ради чего по-настоящему хотелось пожертвовать собой на этой войне — одно лишь объятие и один лишь (пусть и последний) раз, когда Тобирама сможет вот так просто ослабить тугую ленту, освободив шелковистые волосы Изуны, и пропустить их нежность сквозь пальцы, чувствуя у плеча его глубокое и тихое дыхание. Ради этого хотелось отдать всё, чем дорожил, однако Тобирама понимал — нельзя. Ни в коем случае нельзя. Он не может ставить одного человека выше всей родни, просто физически не может. Это слепое желание просто сгрести Изуну в охапку и убежать вместе с ним от горестей сквозь реки, моря и океаны, подчиняя своей чакре тонны воды, было лишь розовой несбыточной мечтой. Им всё же пришлось сразиться, пусть это и можно было назвать сражением лишь с большой натяжкой. Изуна, хоть и говорил, что будет драться с Тобирамой в полную силу, даже не смотрел тому в глаза, не использовал шаринган и явно не прикрывал свои слабые места. И наносил удары только по катане Сенджу, как-то странно медля во время замаха. Тобираме хотелось лишь горько усмехнуться на это, ибо он понимал — Изуна просто-напросто тянул время, как мог. За спиной беловолосого юноши, куда то и дело кидал беглые взгляды Изуна, устало пошатывался практически изнеможённый Мадара. В это же время Хаширама вполне мог использовать несколько своих сильнейших техник. Отступление Учих было лишь делом времени. И когда это время настало, Изуна стремительно покинул место схватки с Тобирамой и поспешил подставить плечо ослабевшему старшему брату, чтобы тот не упал. Жестом приказав оставшимся воинам отступить и уйти в укрытие, он в последний раз бросил взгляд в сторону Тобирамы. Тот слегка вздрогнул — глаза Изуны светились красным. — До встречи в следующем сражении… Тобирама, — сказал Учиха перед тем, как уйти с изнеможённым лидером на плече в тени леса. Наверное, он сам не заметил, как засветились его глаза клановым доудзюцу, подчинив его наплыву неконтролируемых, бурлящих эмоций. Кажется… нет, Сенджу был уверен: Изуна тоже невыносимо скучал по нему и жалел, что их светлые свидания у реки стали печальным запретом. — До встречи… — глухо ответил Тобирама, прекрасно зная, что Изуна его не услышит. Его тело совершенно не понимало, чего ему хотелось больше: широко улыбнуться или залиться горючими слезами. Поэтому Тобирама просто стоял и смотрел своему давнему другу вслед. — Изуна…

***

Тобирама всё же не смог избавиться от одной мешающей привычки. Когда ему было грустно и плохо, он приходил к реке, что делила земли Учих и Сенджу. Приходил как раз к месту, где тот самый заиленный валун, ставший свидетелем множества счастливых и жутких сцен в колее минувших лет, практически наполовину замела речная грязь. Поначалу он упорно врал себе, что идёт оттачивать водные ниндзюцу и учиться управлению воли Водяного Дракона. Однако после нескольких визитов просто отпустил себя, даже не пытаясь чем-либо закрыть болезненные чувства. Тобирама шёл к этой реке лишь для того, чтобы просто-напросто посидеть у берега, баюкая в груди упрямую, не желающую потухать надежду. Надежду на то, что вот-вот из-за горбатого валуна вновь выскользнет миниатюрная тень и кротко подзовёт к себе. Но этого не происходило, сколько бы он не ждал. Тобирама мог сидеть так часами, не замечая времени, холода и сырости. Он просто смотрел на мерные волны, ласково омывающие каменистый берег, и пустой взгляд его совершенно ничего не выражал. Высокоранговые ниндзюцу и Водяной Дракон в такие моменты будто бы казались сущей нелепицей в сравнении с тем, что судьба отобрала у Тобирамы. Надо бы сказать, что Сенджу был бесконечно признателен Изуне, однако не мог даже поблагодарить. Ведь тот, когда-то давным-давно давший опрометчивое обещание ещё совсем ребёнком, исполняет его до сих пор, идя на весомые жертвы. Младшие братья лидеров были рождены с превосходными талантами сенсоров, поэтому ощущали чакру шиноби так чётко, словно могли прикоснуться к ней физически. Изуна не спутал бы отрезвляюще холодную чакру Тобирамы ни с какой другой. Он мог ощущать её на огромном расстоянии. И это часто становилось причиной странных обстоятельств, когда взводы из сотни человек чудом расходились, даже не подозревая, что в обычном случае им бы предстояло столкнуться, а затем покинуть поле боя, утеряв в битве больше половины состава. Как же Тобирама был благодарен, чувствуя эту невидимую защиту и поддержку из тени, когда яркая, обжигающе горячая чакра Изуны вместе с мутными огоньками чакры рядовых вспыхивала совсем недалеко и тут же отдалялась от младшего Сенджу и его разведывательного взвода. Будто бы Изуна издалека говорил: «Привет, Тобирама. Со мной всё в порядке, и я рад, что ты тоже стал командиром. Убереги подчинённых, пока я уберегу своих...» Тобирама так слепо радовался за него, однако совсем не показывал виду. Его лицо всегда было скупо на эмоции, а спустя время стало холодным и суровым, превращая ещё подростка без щетины во взрослого человека, раньше необходимых лет познавшего жизнь. Но однажды случилось нечто. И необычные глаза Тобирамы, совсем лишённые краски, вновь выразили неудержимое радостное удивление, пока сердце на мгновение сбилось с привычного ритма. К счастью, Сенджу не видел себя со стороны — он бы наверняка постыдился, узнав, что походил в тот момент на ребёнка, слегка испуганного, ошарашенного, удивлённого. — Тобирама… — одними губами прошептал его имя Изуна, стоящий у воды в одном лишь лёгком кимоно. Этого не должно было случиться. Изуна, младший брат главы клана Учиха, пересёк границу и сейчас находился на вражеской территории, имея за поясом оби лишь одни-единственные ножны с катаной. Тобирама так и застыл в пяти метрах поодаль, не зная, что и думать. Его хаппури с символом клана Сенджу и тёмное кимоно Изуны с извечным красно-белым веером на спине, который был моном Учих, словно без слов говорили им: у этих отношений нет и не может быть будущего. Им нужно либо сразиться, либо сбежать, сделав вид, будто они не встречались вовсе. Тобирама тут же выхватил меч — почти рефлекторно, почти по инерции. Он знал, наученный горьким опытом, привычную и безжалостную стратегию Учих. И понимал, что за все эти прошедшие года Изуна наверняка изменился, день ото дня подстраивая собственные интересы под прихоти клана. — Тобирама, ты… — тем временем говорил Изуна практически одними губами. Его горький шёпот почти растворялся в вое прохладного вечернего ветра. — Неужели ты тоже… оправдываешь эту вражду? Рука Тобирамы ощутимо дрогнула, однако тот не опустил меч. Говорить он не мог — некий болезненный ком из невысказанных чувств распирал горло, блокируя голос. Ветер бил прямо в лицо, играя с белыми колючками растрёпанных волос, и Тобирама наивно оправдывал себя тем, что глаза слезятся именно по этой причине. Изуна стоял в жалких десяти шагах от него и был до безумия далеко. Он стал уже таким взрослым, таким уверенным и серьёзным. «Он стал таким красивым…» — не смог не заметить Тобирама, пока вечер окутывал статную фигуру Изуны сочными оранжевыми лучами. Это не могло быть правдой. Изуна не мог прийти в это место лишь по той причине, что прошлое не отпускало его так же, как и Тобираму. Они оба уже давно запятнали свои руки кровью по локоть. Меж ними появилась пропасть — бездна в десять шагов, заполненная трупами погибших, — которую было практически невозможно пресечь. — Я… я больше не могу!.. Я так скучаю по тебе, Тобирама!.. — вдруг горько выкрикнул Изуна ему с того края, крепко зажмурившись, чтобы не показывать эмоций. — Я не могу пойти по стопам брата! Ты дорог мне!.. Тобирама слышал обрывки этих слов как-то мутно, сквозь густой, плотный гул в ушах. Скоп мыслей, похожий на разъярённый осиный рой, переполнил голову и практически лишил трезвого рассудка. — Тобирама… — тихо и отчаянно звал его Изуна. — Вернись ко мне… пожалуйста… Он плакал. Слёзы, отливая бликами потухающего солнца, скатывались по его белым щекам к подбородку. И Тобирама вдруг понял, что этим слезам суждено стать последними каплями их несносных мучений. Он не чувствовал ладоней, что выронили рукоять катаны. Не чувствовал ног, что преодолели эти роковые десять шагов по тысячам тел людей, принесённых в жертву ради войны. Ему хотелось лишь одного… Его огрубевшие пальцы вновь зарылись в густые и чёрные, как ненастная ночь, волосы Изуны. Тот подался навстречу, ослабевший от эмоций, и Тобирама совсем запутался в происходящем: казалось, будто всё это — сон. Длинный и сладкий сон, рождённый мощным гендзюцу на поле битвы. А он, Тобирама, самозабвенно утопает в этой иллюзии, пока его сообщники гибнут вокруг, истекая кровью. Губы Изуны оказались такими мягкими и до мурашек тёплыми. Тобирама целовал их так самоотверженно и жадно, словно и вправду верил в то, что гендзюцу может рассеяться в любой момент, вернув его обратно в Ад. Он склонялся над Изуной чуть ли не в три погибели, ведь тот всё так же отставал в росте на целую голову, совсем уж уступая во внешней мужественности Тобираме. — Изуна… прости… прости меня… — безумно шептал он в эти пухлые, мокрые от поцелуя губы, обнимая Изуну настолько сильно, словно пытался сродниться с ним. Его мозолистые руки скользили по влажным щекам, утирая едкие слёзы. И делали это с непривычной нежностью, совсем уж несвойственной Тобираме в рутине последних дней. Тобирама не знал, зачем целовал губы, заплаканные глаза и тонкую шею Изуны, не знал, какие мотивы толкали его на то, что произошло дальше. Они уже перестали быть детьми, созрев, и теперь их объединяло кое-что намного-намного большее, нежели обычная мальчишеская дружба. Тобирама давно заметил, насколько же сильно они с Изуной отличались от своих старших братьев. Если товарищество Мадары и Хаширамы в те давние мирные деньки было игривым и лукавым, больше построенное на соперничестве, то их отношения с младшим Учихой ещё с момента первого знакомства были заложены на совершенно ином фундаменте. Изуна никогда не стремился его превзойти, находя в Тобираме больше своего защитника и свой оберег, немо желая поддержки. В то время как сам Тобирама испытывал к Изуне трепетную, неизъяснимую нежность, рождённую в желании защитить и удержать в своих руках. — Изуна… — пьяно шептал он, мерно налегая на горячее обнажённое тело под своей грудью, тонущее в мягкости густой травы. — Изуна, твои… твои глаза… Изуна, кажется, совершенно не слышал Тобираму, откровенно наслаждаясь им и запрокидывая голову, чтобы затем почувствовать на шее обжигающие, слегка болезненные поцелуи. Он время от времени не мог себя сдержать: стоны вырывались из грудной клетки протяжно, глухо, гортанно, и Тобирама тут же ловил их губами, будто бы боялся, что об их воссоединении кто-то может узнать. Изуна закатывал в блаженстве глаза, видимо, совсем не чувствуя, как те налились насыщенным красным цветом. Тобирама сквозь мутное, хмельное наслаждение старался всмотреться в них и запомнить навсегда, выжечь этот образ в сознании вплоть до самой смерти, чтобы никогда, никогда не забывать одной непреложной истины. Сила клана Учиха не была рождена из ненависти. Она появилась на свет от неистовых, меняющих душу чувств. — Я… я люблю тебя, Тобирама… — сквозь загнанные вдохи и выдохи шептал в его губы Изуна, устало смотря в его раскрасневшееся лицо сквозь полуприкрытые веки. Третье томоэ проявлялось в его глазах, постепенно наливаясь чёрной краской. Тобираме хотелось горько усмехнуться, ведь столько людей со времён основания этого сильнейшего клана, откуда происходил Изуна, искали силу совершенно не там. Он объяснился в своих чувствах Изуне тут же, поняв, что всё это долгое время их слепая любовь была взаимна. Они были вместе вплоть до самого рассвета, не чувствуя ночного холода и грея друг друга теплом собственных тел. Они не замечали даже густой россыпи звёзд, что плавно очертили по небосводу планетарный полукруг и скрылись затем в зареве восхода. — Тобирама… — шептал Изуна в предрассветной тишине, плотно прислонившись ко лбу Сенджу своим. — У меня… выполни одну мою просьбу, пожалуйста… — Да, Изуна, — тут же низко и немного хрипло ответил ему Тобирама, с каким-то боязливым трепетом держа в ладонях хрупкие бока Изуны. — Говори. Первые жаворонки зашевелились в листве и потихоньку стали будить мир своим щебетанием. — Ты должен ранить меня в нашей следующей битве. Тобирама ошарашенно смотрел на Изуну, укрытого его хаори, явно большим для этих тонких плечей. И не мог поверить в то, что услышал секунду назад. В тот же миг на него посмотрели алые глаза Учихи с какой-то печальной безвыходностью и немой мольбой. Тобирама тяжело сглотнул, без слов понимая: Изуна явно узнал некую страшную тайну и должен был пожертвовать собой ради… — Это ради клана и брата, — продолжил тот мысли Тобирамы, пусть в этом уже и не было никакой необходимости. Тобирама лишь крепко обнял его вновь, смакуя последние моменты их мимолётного единения и этого хрупкого человеческого счастья. — Я понимаю, — одними губами ответил он, покривившись.