R.I.P. 2 My Youth

      Акаши просто пиздецки заебался учиться летом. Было жарко настолько, что плавились мозги, жутко хотелось поближе к океану, подальше от Киото, да хотя бы в Токио, где климат чуть легче и комфортнее.       Акаши изнывал от постоянной духоты, уроков с девяти до трех, надоевших лиц одноклассников и вечного запаха крови. Акаши казалось, что он научился на постоянной основе дышать исключительно ртом. Казалось. Ни хрена подобного.       Даже тренировки не могли спасти Акаши от чувства раздражения и жуткой заебанности. Потому что там был сраный Аомине.       После тренировок Акаши был словно выжатый лимон, не потому, что он там сильно изматывался от постоянных упражнений и редких передышек, а потому, что ему многого стоило удержать взбешенного волка в узде. Трансформация была под суперхуевым контролем, Акаши долго думал о том, чтобы вообще прекратить ходить на тренировки, но тренер, видимо, как-то догадался о не особо благих намерениях Акаши и пообещал дать тому пизды, если тот что-нибудь скажет ему об отдыхе или, что еще хуже, об уходе из команды. А Акаши был очень близок к этому.       Видеть рожу Аомине было просто невыносимо.       Если говорить корректно, то сложно было находиться с Аомине в одном помещении дольше двух минут, разговаривать с ним — тем более: клыки начинали лезть сами по себе, и вот тут Акаши уже мало что мог предпринять.       Между тем отношения Акаши и Куроко налаживались, общение шло легче, Акаши очень часто ходил на танцы, никогда там не заставая Аомине, и всегда оставался наблюдать за дверью.       Куроко перед танцем всегда обводил взглядом весь зал и постоянно поджимал губы, не находя в нем того, кого искал. А искал он явно не Акаши, и последнего это до безумия бесило.       По идее, Акаши не имел права так реагировать. Куроко ничего не должен ни ему, ни его волку тем более, они общались от силы пару недель, а Акаши отчего-то чувствовал к нему такую сильную привязанность, будто они знали друг друга минимум три года.       Иногда ноющее чувство в груди становилось невозможно терпеть, из-за него было сложно уснуть по ночам, и Акаши, морально измотанный, обхватывал одной рукой вторую подушку, зачем-то прижимая ее к себе, невольно представлял, что это Куроко, резко одергивал себя и тихо, но со злостью ругался на скулящего внутри волка:       — Он не твой и не мой, — шептал, убирая подушку на другую половину двуспальной кровати. — У него уже есть пара. Ты не имеешь права так себя вести.       Волк истошно скулил и топтался внутри, не зная, куда себя деть. Акаши переводил взгляд красных от недосыпа глаз на незашторенное окно и со стоном отворачивался от него.       Скоро полнолуние. И черт знает, как волк на него отреагирует.       Акаши постепенно начинал паниковать. Рядом с Куроко волк был словно послушная овечка, заставлял Акаши внимательно слушать его, ловить взгляды, улыбки, следить за телодвижениями. Вдали от Куроко волк разводил истерики и заставлял Акаши загибаться от боли.       Акаши начинал понимать, что ему срочно нужна помощь. Куроко прочно засел в голове, волк сходил с ума только от одного упоминания о нем, у Акаши нервы были ни к черту, и он уже начал срываться на всех подряд.       Кроме Куроко, естественно.       Первым тревогу забил Хаяма.       — Слушай, а ты по ночам спишь вообще или на растущую луну с ужасом смотришь, как в детстве? — с серьезным лицом спросил он, умудрившись-таки вытащить Акаши на прогулку вечером.       — Будешь такие вопросы задавать, получишь по ебалу, — мимолетно огрызнулся Акаши.       — Ты очень хуево выглядишь, друг мой, — начал причитать Хаяма, на что Акаши только закатил глаза на секунду — будто бы он, нахуй, не знал, как выглядит, — а еще ты воняешь жутким депрессняком. Еще твои твиты, — на этих словах Акаши с непониманием на лице обернулся к Хаяме. — Если у тебя что-то случилось, расскажи мне.       — Жизнь у меня случилась, — раздраженно вздохнул он, останавливаясь на пустынной дороге. Хаяма, засунув руки в карманы спортивных штанов, обернулся и посмотрел на него, чуть склонив голову набок. Точно собака.       — Если диванный аналитик внутри меня прав, то ты влюбился, — с заумным видом сказал он, наблюдая за выражением лица Акаши. А реакция у него была интересная:       — Кто влюбился? — мгновенно насупился он. Сердечный ритм участился, зрачки расширились, а руки слегка затряслись. — Ты издеваешься?       — Влюби-и-ился, — протянул Хаяма, легко рассмеявшись, и затем притянул Акаши к себе за шиворот, при этом оставляя другую руку в своем кармане, и двинулся дальше. — И ругаешься, как сапожник, семнадцать лет всего! Это твой объект воздыхания так на тебя влияет? Слушай, парень, бросай, гиблое это дело. — Акаши тяжело вздохнул на этих словах и захотел выбраться из-под тяжелой руки Хаямы, но тот держал крепко.       — Я бы хотел, — честно сказал он, сразу же почувствовав болезненный тычок под ребрами от волка, — но этому мохнатому мудаку он нравится, и я не знаю, что делать. Тем более у него уже есть пара, — добавил Акаши в конце, сразу же слыша задумчивое «хм» от Хаямы.       — А сам он человек или оборотень? — поинтересовался Хаяма, улыбнувшись милой девочке, которая проехала мимо них на велосипеде. А когда получил от Акаши спокойное и тихое «человек», то продолжил: — С людьми всегда сложно мутить, потому что они, чаще всего, до ужаса бесчувственные, — задумчиво произнес Хаяма, и Акаши на его слова лишь совсем грустно вздохнул.       Люди действительно были бесчувственными, если сравнивать их с оборотнями. Они не могли распознать малейшее колебание в чужом настроении и самочувствии, они всегда делали какие-либо выводы, основываясь лишь на логических доводах, редко прислушивались к своему собственному сердцу, даже когда это того стоило. Оборотням же во многих делах помогал волк, если, конечно, волк и человек не конфликтовали между собой. Волк имел повышенную чувствительность практически ко всему, к людям привязывался быстро, если этот человек ему нравился.       Но в этот раз волк Акаши дал сбой, привязавшись к человеку еще до того, как они с ним начали нормальное общение.       — Слушай, а как его зовут? Он есть у тебя в друзьях? Подписан на тебя? — Акаши на секунду закатил глаза, чувствуя легкое раздражение на кончиках своих пальцев. — Я же должен посмотреть на него, симпатичный он или как.       — Вполне себе, — уклончиво ответил Акаши, и перед его глазами мгновенно всплыло лицо Куроко. Симпатичный — слабо сказано. — Дай телефон, я тебе его покажу.       Они остановились, и Хаяма достал из кармана свой смартфон и передал его Акаши. Тот быстро нашел у себя в друзьях Куроко, сердце пару раз бухнуло просто из-за того, что Акаши случайно глянул на его аватарку в соцсети, волк тихо заскулил, и Акаши быстро отдал смартфон обратно Хаяме, отводя взгляд в сторону. Тот лишь взглянул на чужой профиль и убрал телефон обратно в карман, поймав уже недоумевающий взгляд Акаши.       — Дома посмотрю, чтобы тебя не травмировать, — подмигнул он, и Акаши спокойно выдохнул. А то волк уже собирался начать завывать.       Они гуляли долго и до позднего вечера, очень много курили, прошлись от одного частного сектора на возвышении до другого, много пиздели, Хаяма шутил и подбадривал Акаши в чем бы то ни было. Тот даже умудрился развеяться, отпустить тяжелую и странную тоску по Куроко, который, по идее, был ему никем, волк впервые за две недели умиротворенно задремал внутри, особо не слушая их беседу. Акаши под конец прогулки даже подумал, что Хаяма, быть может, специально распространял волчьи феромоны, чтобы заставить успокоиться чужого волка. В принципе, это было реально — Хаяма и Акаши знали друг друга несколько лет, часто вместе тренировались в своих волчьих обличьях, поэтому вероятность того, что волк Акаши более-менее расслабился из-за того, что рядом был волк Хаямы, была очень высока.       Ночью, когда Акаши уже лежал в кровати и смотрел то в экран смартфона, то в окно, на растущую луну, ему пришло сообщение от Хаямы.       «Слушай, он просто ебать какой милый».       И, буквально через секунду:       «Хочешь, я убью его истинного, чтобы вы с этим милашкой жили в мире и согласии?»       Акаши со скепсисом приподнял бровь, а волк одобрительно заворчал, но вместе с тем Акаши также почувствовал, что тот был недоволен словами Хаямы.       — С каких пор ты стал таким противоречивым, а? — тихо спросил он, начиная набирать сообщение для Хаямы. Волк вдруг притих.       «Ты только что подал волку прекрасную идею, идиот».       Волк обиженно фыркнул и свернулся в огромный пушистый комок под сердцем, и Акаши мысленно попросил у него прощения. Конечно, его волк никогда не думал об убийстве и начинать думать о нем не собирался. Это было для него слишком низко. Зачем использовать силу, если можно было унизить кого-то морально?       Акаши поморщился. Чем тогда волк думал, когда при встрече с Аомине хотел вцепиться ему в глотку?       Ладно, это был просто секундный порыв. Волк не будет делать ничего противозаконного.       «Главное, не оставляй никаких следов, окей?»       Акаши пробежался глазами по сообщению от Хаямы и со вздохом закатил глаза. По телу вновь разлилось раздражение, отзываясь покалыванием на кончиках пальцев.       Пытаться уснуть до трех часов ночи было бесполезно — волк не позволял, заставляя написать Куроко пару строчек и завязать разговор. Спасибо современной моде на мемы — долго искать темы не приходилось.       Акаши, получая в четвертом часу ночи очередное сообщение от Куроко, невольно задумался — а, может, он действительно влюбился? Ну а что! Всякое бывает. Тем более что Куроко был хорош собой, спортивен, приятен в общении. И далеко не дурак.       — Хватит мне это дерьмо навязывать, — огрызнулся Акаши на волка, и тот зло оскалил острые клыки.       Куроко не нравился Акаши. Ему вообще, если говорить честно, давно уже никто не нравился, а все благодаря волку. Тому нравились все люди подряд, вне зависимости от того, хорошим был человек или не очень, поэтому Акаши пришлось с этим кое-что сделать. Он, как бы банально это ни звучало, просто решил внушить себе, что ему какие-либо близкие отношения с людьми и оборотнями неинтересны. Самовнушение оказалось хорошим выходом из положения, правда, последствия не заставили себя долго ждать. Например, Акаши пару раз пересекался со своими одноклассниками со средней школы, будучи уже в старшей, и те никогда не забывали отметить, как сильно он изменился. Не в смысле внешности, а в поведении и характере. Это были два совершенно разных человека. То есть Акаши не всегда был таким — любящим контроль во всем, — раньше он тоже мог вспылить без повода, вести себя шумно и развязно, не так, конечно, как остальные дети его возраста, потому что, ну, положение в обществе и социальный статус как-то влияли на проявление его эмоций.       — Заебал, честное слово, — снова ругался он, прикрыв слезящиеся глаза.       Акаши уверен — этой ночью у Куроко появилась еще парочка порезов на бедрах. Сама мысль об этом была до дрожи неприятной — Акаши общался глубокой ночью с человеком, который, быть может, буквально пару часов назад резал свою кожу лезвием и вел себя так, будто ничего серьезного не произошло.       Акаши смотрел на аватарку Куроко в соцсети и поджимал губы.       Блядь. Что же за дерьмо такое.       Ничего не менялось. Отношения Акаши и Куроко стояли на одном месте, Куроко становился более бледным, от него дико несло кровью, он даже не питался нормально, и Акаши на правах нового друга (а можно ли было называть его другом спустя пару недель общения?) пытался хоть как-то на него повлиять.       — Отвратительная погода, — заявил Куроко, когда они с Акаши встретились в коридоре во время одной из перемен. Выглядел он ужасно: под глазами были огромные синяки, кожа на лице была практически цвета мрамора, улыбался редко, часто кусал и без того искусанные, с корочками, кровоточащие губы.       — Пообедаем вместе? — предложил Акаши, заранее зная, что Куроко откажется. Но ему нужно было посмотреть на реакцию, чтобы точно убедиться, что Куроко начал морить себя голодом. Тот сглотнул, услышав напоминание о еде, и очень-очень медленно, практически в режиме слоу-мо покачал головой. Сердце у него стучало глухо и быстро, он грустно выдохнул, переведя взгляд за плечо Акаши.       В коридоре было многолюдно, поэтому делать нагоняй прямо здесь Акаши не хотел: про них с Куроко и так уже начали ползти слухи. Акаши с грозным взглядом посмотрел на какую-то школьницу, которая косилась на них с интересом. Та мгновенно встрепенулась, вздрогнула и отвернулась, уходя по своим делам в другой конец коридора.       Про слухи Акаши узнал от Кисе. Тот рассказал то, что дошло до него: оказывается, Акаши с Куроко тайком встречались, сосались по углам и постоянно ездили домой вместе, Аомине это по какой-то причине игнорировал, поэтому сплетники еще и сделали вывод, что они с Куроко давно расстались.       Так много Акаши о себе еще не узнавал. До Аомине эти слухи наверняка тоже давно дошли, до Куроко — тем более, поэтому теперь Акаши боялся еще и того, что Аомине захочет как-нибудь жестко проучить Куроко за так называемую «измену».       На тренировках Акаши с Аомине не общались. Вообще. Если надо было что-то сказать, то оба передавали слова через посредников, например, через того же Кисе, который вечно поджимал губы и смотрел на них словно на поссорившихся из-за какой-то чепухи детей, но просьбы выполнял. Наверняка тоже чувствовал, как они оба постепенно подходили к точке кипения, поэтому старался оттянуть этот момент как можно сильнее.       На Куроко влиять не получалось, это было пиздец как сложно. Тот был упертым как баран, вечно стоял на своем и никак не реагировал на слова Акаши, продолжал делать вид, что у него все заебись, что помощь ему не нужна от слова «совсем», хотя его внешний вид говорил о другом.       Акаши мечтал, чтобы произошло что-нибудь, что смогло бы хоть как-то улучшить их отношения, сдвинуть их с мертвой точки, заставить Куроко хотя бы немного открыться ему. Мечтал — и домечтался.       Куроко заявился в школу посреди учебной недели пьяный в хлам.       Акаши повезло словить его прямо на входе в школу перед началом занятий, он дернул его за руку и оттащил по тридцатиградусной жаре подальше, в тенек, прислоняя его, криво улыбающегося, к стене, и начал судорожно соображать, как же поступить. От Куроко несло алкоголем сильнее, чем кровью, в школе половина учителей — оборотни, нужно скорее валить из кампуса, пока никто ничего не понял.       — У тебя что, мозги не на месте?! — рычал он, доставая свой телефон и быстро набирая номер водителя. — Ты совсем ебу дал? Мало того, что ты подыхаешь с голоду, так еще и спиться решил! Бля, какой же ты дебил.       — Полегче на поворотах! — проговорил еле ворочающимся языком Куроко, зачем-то поднимая правую руку вверх, на уровень своего лица. Она так и застыла, потом Акаши опустил ее, крепко стиснув запястье в своей ладони, и спокойно попросил водителя как можно быстрее подъехать к школе, но не к самим воротам, а чуть дальше, остановиться за поворотом с одной стороны. — У меня рука бо-бо.       — Пиздец.       Других слов не было. Акаши чуть разжал свою ладонь, теперь уже мимолетом подумав о том, что мог случайно оставить синяк. Волк был в шоке и легком недоумении, а еще волновался за состояние Куроко — тот еле на ногах держался, постоянно хлопал ресницами и криво усмехался.       — Как ты вообще до школы дошел? — пытаясь успокоиться, спросил Акаши, и, поморщившись, осторожно потянул Куроко на себя, уводя его из-под тенька на жаркое пекло. Тот промычал что-то нечленораздельное, а потом выдавил из себя:       — Меня подвезли!       Акаши хотел ругаться по-черному, хотел дать мощную оплеуху Куроко, чтобы тому было неповадно ходить и убивать себя алкоголем, но волк зло зарычал на него, допустившего такую мысль.       Ну, да, тому лишь бы с Куроко было все более-менее хорошо.       Он не сопротивлялся, пока Акаши буквально тащил его за собой к выходу с территории школы, стараясь даже не считать удивленные взгляды, направленные на них. Теперь снова поползут слухи, а оборотни так вообще могут разразить целый скандал: они прекрасно чувствовали, что от Куроко несло алкоголем. Благо Акаши решил не оставлять свою сумку в классе, иначе бы пришлось писать кому-нибудь из одноклассников, чтобы те позже смогли ее передать.       Странно, что он вообще об этом подумал.       Куроко качался и не мог ровно держать голову, школьная сумка вечно соскальзывала с его плеча, и Акаши резко сдернул ее, все еще придерживая того одной рукой. Если еще водителя надо будет ждать на таком пекле — то это будет полный пиздец. Акаши искренне надеялся на то, что тот будет относительно недалеко, а еще, что пробки более-менее рассосались. Волк своими переживаниями не мешал, поэтому пока Акаши пытался сообразить, куда было бы лучше поехать промывать желудок Куроко — к нему домой или домой к Акаши? В принципе, логичнее было бы к Куроко, потому что на машине до него ехать минут пятнадцать, если не будет никаких пробок, а вот до Акаши надо было пиликать целых сорок минут без тех же пробок.       — Родители у тебя дома? — спросил Акаши на всякий случай, хотя оно понятно, что ни один нормальный подросток не напился бы в ничто дома в присутствии родителей. Тот ожидаемо и очень криво покачал головой, прикрывая жутко слезящиеся глаза.       Когда они обошли школу вдоль забора и подошли к месту, куда должен был приблизительно подъехать водитель, Акаши вдруг в голову стукнуло то, что Куроко может стать очень плохо в дороге. Затем Акаши сжал зубы и подумал еще раз, полез к Куроко в сумку, проверяя карманы на наличие ключей и телефона. Все было на месте.       — Ой, как некрасиво, — постоянно закатывая глаза, кое-как проговорил Куроко и положил подбородок Акаши на плечо, будто подсматривая, чем он там занимается. — Ты зачем у меня в сумке шаришься? — проглатывая гласные, спросил он, вдруг пытливо посмотрев Акаши в глаза. У Куроко они было пьяно блестящие, взгляд у него хоть и не был сфокусирован, но смотрел он пронзительно, в самую душу.       — Прости, больше не буду, — покорно сказал Акаши, вдруг понимая, что только что волк на секунду забрал у него контроль, потому что сам он из-за такого откровенного взгляда просто выпал. Они никогда не стояли так близко друг к другу, никогда не соприкасались даже, Акаши ясно чувствовал запах алкоголя и запах крови, в которой тоже был алкоголь. Они накладывались друг на друга, смешивались, и у Акаши в глазах на секунду помутнело от такого страшного коктейля. Волк запаниковал, а Акаши попытался взять себя в руки.       «Все нормально, — уговаривал он себя и волка, стараясь дышать через раз. Куроко свой подбородок с чужого плеча убрал, поэтому стало чуть легче, — он просто слишком близко. Надо продержаться до его дома, промыть ему желудок, но до этого попытаться хоть что-нибудь выяснить».       Куроко привалился к школьному кирпичному забору, пока мимо них шли прохожие. Акаши подошел ближе к нему, наблюдая за тем, как он поджимал искусанные уже до крови губы, как болезненно морщился и изредка открывал глаза, которые ослепляло утреннее солнце.       Он прошептал: «О, небо, почему так жарко?» — и потянулся свободной рукой к рубашке, чтобы расстегнуть хотя бы верхнюю пуговицу. Акаши оглядел его еще раз — рубашка была выглажена, брюки не грязные, туфли так вообще начищены до блеска. Он что, к суициду готовился, потом передумал и решил напиться?       Грустно, если оно так и было.       Наконец подъехал черный лимузин, и Акаши быстро затолкал Куроко в салон.       — Это что, похищение?! — возмутился он, и Акаши только тяжко вздохнул, даже не думая ему отвечать. Зато он сказал водителю точный адрес, куда надо доехать. — А откуда ты знаешь, где я живу?       — Ты мне сам сказал, — ответил он, услышав глубокомысленное «а-а-а, я понял», и Куроко неожиданно резко положил голову Акаши на колени. Тот вздрогнул, волк от такого поворота охренел и обрадовался одновременно, поэтому решил притихнуть, совершенно не зная, как поступить. Теперь пришла очередь Акаши радоваться: ну, хоть сейчас волк не будет его донимать.       Правда счастье продлилось недолго — минут через пять волк оклемался от первого шока (Акаши сам удивился, почему тот так долго соображал) и настоял на том, чтобы Акаши потрогал волосы Куроко. Тот не спал, просто лежал, потому что ему было плохо, вряд ли даже дремал, поэтому Акаши подумал-подумал и ответил волку решительным отказом.       На протяжении двадцати пяти минут (они все-таки постояли немного в пробке), пока они ехали в машине, волк чего только не предлагал Акаши. И волосы потрогать, по щеке погладить, руку на талию положить, нагнуться к Куроко и поцеловать. Это было ужасное испытание, на самом деле, волка заткнуть не получалось, все отказы он принимал спокойно, предлагая все более и более чудесатые вещи. Акаши заебался за почти полчаса так, как не заебывался никогда.       Куроко жил практически в центре в одной из элитных высоток на пятьдесят-каком-то-там-этаже. Пока Акаши пытался напрячь мозг и вспомнить, на каком именно, потому что Куроко точно случайно сказал это, когда они когда-то разговаривали, до Куроко немного стала доходить вся суть ситуации:       — А ты зачем меня сюда привез? — они уже стояли в фойе, Акаши готовился вызвать лифт, Куроко пытался сфокусировать взгляд на Акаши, но получалось очень плохо. — Я здесь, вообще-то, живу.       — Не поверишь, но я знаю, — спокойно ответил Акаши, уже потеряв надежду вспомнить двузначную цифру самостоятельно. — А на каком этаже?       — Пятьдесят четвертый, — Куроко нажал на кнопку вызова лифта и обернулся к Акаши. — Акаши-кун хочет в гости? — от такого официоза у Акаши дернулся глаз. — Не знал, что Акаши-кун такой… — «ахуевший», хотел сказать он, вероятно, но в этот момент открылись двери лифта.       Лифт ехал быстро, но за это время Куроко даже успел задремать. Акаши переживал, что Куроко отрубится, но тот мужественно выстоял почти целую минуту.       Квартир на этаже оказалось всего две, дверь в квартиру Куроко была очень внушительной на вид, тот отобрал у Акаши ключи и кое-как попал в замочную скважину, причем эту операцию пришлось проделывать два раза, потому что замков было два. Куроко устало выдохнул, когда открыл дверь, а Акаши неприятно поморщился, услышав звук сигнализации.       — Сейчас бы код забыть, да, — бормотал Куроко, проходя к панели и мученически закатывая глаза. Побарабанил пальцами по стене, пожевал губу, Акаши за это время успел подумать, что полицейская машина ну точно уже выехала, но Куроко все-таки набрал какую-то комбинацию, и сигнализация отключилась. — Ну, проходи, чего стоишь на пороге.       Куроко бросил свою сумку вглубь коридора, начиная разуваться, Акаши же зашел в квартиру и закрыл за собой дверь, поворачивая один из замков.       — А ты точно дома пил? — поинтересовался Акаши, оглядываясь в коридоре — по крайней мере, в нем не было никакого погрома.       — Я скромный, — зачем-то сказал Куроко, чуть не споткнувшись об собственную ногу, и, подобрав сумку, прошел в квартиру.       Акаши разулся и решил не надевать тапки, которые стояли у стены рядом с порогом, так как ему этого не предложили, и, поставив сумку на подставку, хлопнул ладонью по переднему карману брюк, проверяя наличие телефона, а затем прошел за Куроко.       Возможно, Акаши бы присвистнул, если бы в первый раз увидел так богато обставленную квартиру. Она очень смахивала на пентхаус с панорамными окнами, однако была намного меньше по площади. Куроко бросил сумку рядом с черным кожаным диваном и сам лег на него, тяжело-тяжело выдыхая.       — Ты присаживайся рядом, — сказал Куроко, а потом приподнял голову и посмотрел на свои ноги, — а, не, не рядом. На кресло, пожалуйста.       Акаши прошел в зал и оглядел его получше — никаких следов пьянки. О, и рояль черный.       — Может, лучше в комнату свою пойдешь? — заботливо предложил Акаши, облокотившись на спинку дивана, наблюдая за Куроко. Тот с закрытыми глазами поморщился и поднял руки к лицу, чуть надавливая пальцами на виски.       — Там негде лечь, — пробормотал он, открывая глаза и пытаясь сфокусировать взгляд на Акаши. — Можешь сам посмотреть, — говорит и вновь прикрывает глаза, а потом спешно добавляет: — Первый этаж, самая первая дверь, если пройдешь вглубь зала.       Акаши пожал плечами и оттолкнулся от спинки дивана, проходя по скользкому паркету дальше, мимо рояля и угла, отведенного под кухню.       Первая же дверь оказалась закрытой, Акаши принюхался, понимая, что даже за порогом комнаты прекрасно ощущал запах алкоголя и сигарет. Акаши нажал на ручку, на всякий случай медленно открывая дверь. Та сразу же обо что-то стукнулась, и Акаши засунул голову в приоткрытую дверь, опуская взгляд в пол.       Ноутбук.       Уже не сдерживая никакого удивления на лице, он присел, упираясь коленями в дверь, и взял беднягу себе на руки, а потом уже и полностью вошел в комнату, пораженно выдыхая.       Когда Куроко говорил, что лечь в его комнате негде, он не преувеличивал. На заправленной кровати, что стояла у стены, лежала виолончель, ее чехол небрежно валялся рядом, смычка Акаши пока взглядом не нашел. Окна были наполовину закрыты жалюзи, рядом с окнами валялись какие-то книги и лежала пепельница, до отказу забитая бычками и пеплом, рядом же располагалась бутылка водки и целый стакан (не рюмка, блядь!). Волк от такого зрелища ахуел, а Акаши пошел взглядом дальше: стол у противоположной кровати стены был завален учебниками и… вещами, да. Они, кстати, были по всему полу разбросаны. Рядом же со столом стоял проигрыватель, вокруг него в разнобой лежали виниловые пластинки и куча картонных упаковок от них. Ну и шкаф для одежды стоял рядом с дверью, и дверцы его были нараспашку.       Акаши встал посередине большой комнаты, которая казалась ужасно маленькой из-за такого безумного срача, и его волк уловил тонкий-тонкий запах крови где-то со стороны кровати. Акаши, осторожно ступая между кучами одежды, прошел к кровати и склонился над ней, взглядом поглаживая виолончель и у себя в мозгу уже складывая ее в чехол, а потом принюхался и полез руками под подушку, предварительно отложив поднятый с пола ноутбук.       И вытащил бинтовую повязку, пропитанную уже спекшейся кровью. Запах не забил нос, как это бывало раньше, Акаши просто привык уже к нему. И с грустным тихим вздохом убрал окровавленную повязку обратно под подушку, услышав, как Куроко, громко охнув, встал с дивана и, судя по приближающимся звукам, направился в сторону своей комнаты.       — О! — воскликнул он, и Акаши обернулся к нему. — Я думал, здесь хуже, — и спокойно себе прошелся по куче одежды, в сторону кровати, вызывая еще одну порцию удивления на лице Акаши. — Бля, слушай, — сказал он, сравнявшись с Акаши и с прищуром посмотрев на лежащую на кровати виолончель, — я сегодня ночью похерил смычок и подставку. Ты можешь пока начать складывать мою красавицу в чехол, а я попробую найти их в этом пиздеце?       Акаши пожал плечами и поднял тяжелый чехол с пола, Куроко же начал с охами и ахами ходить по комнате, поднимая с пола вещи.       Вообще, за ним было достаточно интересно наблюдать. Он закончил с вещами быстро, тяжело вздохнул, сказав: «Тут, блядь, нет ничего, может, я их продал на ебее к хуям», — закинул все вещи, даже не разбирая их, в шкаф, закрыв дверцы, и пошел прямо к проигрывателю. Вздохнул еще тяжелее, громко приземлился на свою задницу рядом с разбросанными пластинками и начал по одной прослушивать их, в итоге достаточно быстро расфасовывая по нужным упаковкам — музыка играла всего пару секунд, а Куроко уже снимал пластинку с проигрывателя.       — У тебя голова соображает? — догадался Акаши, внимательнее изучая оставшийся срач и раздумывая, где действительно могли лежать смычок и подставка. В чехле не было, в кровати — тоже, значит, нужно походить, благо места в комнате стало больше.       — Да, просто тело неуправляемое. Язык тоже, — пожал плечами он, снимая еще одну пластинку и засовывая ее в картонную упаковочку. Она отправилась к остальным пластинкам на специальную полочку под проигрывателем.       — Кстати, ты зачем напился? — как бы невзначай поинтересовался Акаши, проходя к окну и присаживаясь на корточки рядом с пустой бутылкой и заполненной пепельницей.       — Я, вообще-то, хотел спиться, но мне не дают, — обиженно сказал Куроко, и волк внутри Акаши впервые за это время неприятно вздрогнул, и эта дрожь отозвалась даже в ногах Акаши, из-за чего он чуть не упал на задницу.       — А кто не дает?       — Ой, есть всякие. — Акаши боковым зрением видел, как Куроко рукой будто отмахнулся от него. Или так показывал свое отношение к «всяким». — Вот ты, например, — Акаши нахмурился и обернулся к Куроко, который зажал в руках пластинку, — ты зачем мне пишешь по ночам? Я, между прочим, умереть пытаюсь, а ты меня смешишь и продлеваешь мне этим жизнь.       — В смысле умереть пытаешься? — Волк почувствовал, что можно наконец вытянуть хоть что-то из Куроко, раз уж он первым начал разговор, Акаши нахмурился и плавно поднялся на ноги, легко ступая по паркету в сторону Куроко.       — Я постоянно пересматриваю одни и те же видео. Ну, с танцев, — добавил он, чуть улыбаясь, и убрал очередную пластинку в коробочку, — замечаю ошибки, недоработки и вечно хочу удалить все видео с моим участием с канала, — он смотрел вперед не моргая, даже не сразу заметил, как Акаши тихо сел чуть позади него. — А потом мне говорят: «Куроко, ты что, ебанулся? Там миллионы просмотров, задрот ты тупой», — и я такой, ну, ладно, молчу и ничего не трогаю. На самом деле, это не то, что действительно меня волнует, — он поджал губы и сел полубоком к Акаши, так и не закончив с пластинками, — вся моя головная боль заключается в Аомине-куне.       На этом моменте Акаши хотелось просто подскочить и воскликнуть: «Да, блядь, наконец-то!» — но вместо этого он спокойно посмотрел на Куроко, надеясь, что тот не передумает говорить то, что начал.       — Потому что он гребаный мудила, которому надо пару раз врезать посильнее, но у него реакция быстрее, чем у меня, поэтому если я решусь как-нибудь избить его, то, скорее, сам получу. И очень неслабо. Непостоянная ублюдина, которая не может разобраться с собой и своим ебучим волком, и потому не может прийти хотя бы к какому-нибудь соглашению со мной. Ты не подумай, я ему только хорошего желаю, в конце концов, я его люблю, мы целый год ведь встречались, все дела, но его проблемы с волком стали касаться меня напрямую, и это порядком заебало. Короче, я не хочу об этом пиздеть, иначе разревусь. Кстати, спасибо, что все-таки отвел меня домой, — вяло улыбнулся он, посмотрев Акаши в глаза. — Я себя немного переоценил, я бы не смог просидеть весь учебный день, да и о запахе как-то не подумал, — он резко замолчал, вдруг наклоняясь вперед к Акаши, сокращая расстояние между ними. — У тебя о-о-очень красивые глаза, — протянул он, с прищуром вглядываясь в них, и Акаши на это время задержал дыхание, волк вообще выпал в осадок. — Такие… вау, — сказал и хотел что-то добавить, и Акаши нахмурился, думая, что он хотел сказать: «Не такие красивые, как у Аомине, конечно, но все же».       — Слушай, — начал Куроко, сначала переведя взгляд на пластинки, а потом вновь посмотрев на Акаши, — езжай в школу, не прогуливай, пропуски подпортят ту твою красивую картину отличника. Я отосплюсь, протрезвею, закончу с уборкой и обязательно тебе отпишусь о том, что все нормально и я не умер, — натянуто улыбнулся он, и у Акаши очень быстро забилось сердце от этих слов. Не врал, говорил искренне, хоть и улыбнулся не так, как хотелось бы того Акаши. — Только возьми с собой и выброси по дороге реальные улики моей попойки, — он кивнул головой в сторону окна, у которого все так же стояли бутылка и пепельница.       Акаши спокойно кивнул, хоть и внутри него волк не знал, куда себя деть от счастья — подумать только, Куроко наконец понял, что Акаши за него действительно переживает!       Насчет слов Куроко Акаши был абсолютно спокоен, как и волк, значит, волноваться действительно было не о чем.       Впрочем, так они и разошлись: Акаши с довольным волком под ребрами, а Куроко — с диким отходняком и разъебанным на части сердцем.       Куроко и правда поздно ночью отписался о том, что с ним все в порядке, он убрался в квартире и даже вымыл полы, нашел смычок и подставку за шкафом, написал, что был совершенно без понятия, как они там оказались, но факт оставался фактом. Волк Акаши от такого внимания разомлел настолько, что даже дал Акаши нормально уснуть.       Между тем время неумолимо шло и дни до полнолуния сокращались с ужасающей скоростью. Акаши чувствовал себя дико странно и безумно неуютно, волк вел себя непонятно, истерил редко, но жутко и до дрожи во всем теле нагнетал.       Было ясно, что полнолуние Акаши точно проведет не как обычно.       От Куроко все так же несло кровью, он был бледен, даже похудел, но общались они с Акаши просто прекрасно. У волка постоянно было желание как-то помочь Куроко, хоть чем-нибудь, Акаши иногда кое-как сдерживал желание схватить Куроко за тонкое бледное запястье и утащить в столовую, а если тот будет отказываться есть, то Акаши сам бы покормил его с ложечки. Он все еще не понимал, почему Аомине никак не реагировал, ведь даже если у них сейчас и не очень хорошие отношения, они ведь все равно были близки, любили, должны хоть немного интересоваться здоровьем друг друга. Ровно так же Акаши долго не понимал, почему родители Куроко до сих пор не забили тревогу, и только потом, когда их общение стало более частым и открытым, Куроко признался, что родители съебались по делам в Европу, прихватив с собой младшую сестру Куроко, потому что у того все равно бы не было времени водить ее в школу, забирать оттуда и делать с ней уроки. Про готовку лучше вообще промолчать — Куроко обмолвился, что иногда (а значит, пиздец как редко, два раза в неделю максимум) заказывал еду просто на дом, а редко (значит, вообще ни разу) готовил сам.       Разумеется, Куроко не мог признаться Акаши в том, что он морит себя голодом, как бы они хорошо ни общались. Поэтому Акаши приходилось постоянно читать между строк.       За день до полнолуния Акаши сильно задержался с делами в студсовете, просидев там чуть ли не до позднего вечера. Выгонял его из учебного здания охранник, который сначала просто подумал, что в кабинете забыли выключить свет. Было восемь вечера, когда Акаши шел по школьному кампусу и увидел, что в здании, в котором обычно проходят танцы, горит свет.       Вообще, здание было одноэтажным, но в нем был огромный подвал, в котором находилось два громадных тренировочных зала. По размерам они были примерно как тренировочные площадки для баскетбола, там могло разместиться целых три средние группы, которые репетировали разные танцы. К слову, залы, которые были на первом этаже, имели небольшие размеры и использовались исключительно для самого показа танца, там не стояли скамейки, на которые можно было присесть, если устал, а вот в тренировочном зале их было много.       Акаши еще ни разу не был в подвале танцевального корпуса, но, войдя в здание, в котором горел свет, а на первом этаже не было ни души — охранника как такового к зданию приставлено не было, вообще, охранники охраняли только учебный корпус, — Акаши принюхался и понял, что запах крови слабый, но в воздухе стоял.       Он прошел вглубь здания, мимо небольших танцевальных залов, где запах крови усиливался, но внутри никого не было, и тогда увидел лестницу, ведущую вниз. Спускаясь по ней, Акаши чувствовал, как запах крови усиливался.       Он обнаружил Куроко во втором тренировочном зале, он сидел на скамейке возле заляпанного зеркала во всю стену и, прикрыв глаза, слушал музыку в наушниках. Куроко явно его не слышал, поэтому Акаши решил громко хлопнуть дверью, чтобы его присутствие было замечено. Куроко вполне спокойно открыл глаза, посмотрев на Акаши, будто ждал его (или не его), и улыбнулся, вынимая один наушник из уха.       — Почему ты не идешь домой? — спросил Акаши, и слова его отдавались эхом в огромном пустом зале. Куроко был одет в спортивную одежду, рядом с ним лежала огромная сумка, он был бледен, но улыбался красиво и притягательно.       — Мне не хочется уходить, — пожал плечами он, и Акаши прошел в его сторону, останавливаясь прямо напротив Куроко. — Я оставил здесь так много.       Акаши нахмурился, не понимая слов Куроко, и присел рядом с ним.       — Знаешь этот трек? — поинтересовался Куроко, протягивая Акаши один наушник. Тот вставил его в свое ухо и сразу же кивнул, услышав знакомую мелодию. — Он просто потрясающе описывает меня.       — Покойся с миром, моя молодость? — чуть с усмешкой спросил Акаши, посмотрев на Куроко. Грустная улыбка была приклеена к его лицу, усталость четко была видна в потухших голубых глазах, и он пропел на английском:       — И ты можешь называть это похоронами. Да, — кивнул он в конце, посмотрев на Акаши. Взгляды встретились, но Куроко свой отвел, обводя весь зал, задерживаясь на грязных зеркалах. — Жаль, что тебя здесь никогда не было. Тренировочные залы — самые сильные и жестокие места, в которых когда-либо бывали спортсмены. Ты это знаешь, наверное, бессмысленно тебе об этом что-либо рассказывать, — пожал плечами он, и Акаши незаметно кивнул. — Но чтобы ты знал — танцоры порой оставляют здесь больше, чем могут потом взять обратно. Как и любые другие спортсмены. Они плачут, когда у них что-то не получается, они впадают в истерики, когда у них что-то не получается непозволительно долго, они впадают в депрессию, если что-то, чего они добивались слишком долго, не оправдывает их ожиданий. Я это видел, я был таким же, я и сейчас такой же, — улыбнулся он, переводя взгляд на Акаши. — Если ты действительно слушаешь, то я говорю это тебе, — вновь пропел он и вытащил наушник из своего уха. — Это — проверка на прочность, Акаши-кун, — он грустно улыбнулся, поджав губы, — как и у вас в баскетболе тренировочные матчи, просто обычные тренировки, с которых вы приходите, выжатые, как лимон, — ухмыльнулся он. — Тут то же самое. Тут все устают, тут все ноют, тут все бросаются из крайности в крайность, тут все умирают и воскресают из раза в раз, стараются найти себя, найти свой стиль, найти то, что им действительно нравится. А я просто помогаю. Направляю, подталкиваю в нужную сторону, потому что я вижу, куда пойти лучше. Это не всегда… не всегда встречают с благодарностью, — со вздохом сказал он. — Конечно, мою помощь принимают с удовольствием, никто от нее не отказывается, но… позже я не слышу даже банального «спасибо». Не то чтобы оно мне действительно надо было, я помогаю людям не потому что хочу потом взамен что-то получить, нет, далеко нет… Но, черт, я скажу это, как какая-нибудь довольная своим ребенком мамочка, мне нравится смотреть, как люди, которые проходят через это, — он обвел рукой зал, — растут, — и он сказал это с такой грустной и одновременно счастливой улыбкой, что у Акаши защемило сердце.       Куроко замолчал, Акаши перевел взгляд на его обнаженные руки. Царапины, синяки, ушибы, гематомы — следы хорошо проделанной работы над собой, следы того, что Куроко шел к цели, к которой путь тернист и сложен настолько, что, пока дойдешь, успеешь раз десять свернуть себе шею.       — Ты часто спрашивал у меня, почему я продолжаю этим заниматься даже несмотря на то, что порой отдачи я получаю чертовски мало, — Куроко обернулся к нему и улыбнулся уже игриво. — Надеюсь, что у тебя не завяли уши, пока ты это слушал.       На самом деле Акаши слушал бы и слушал, как говорил Куроко. В его голосе было достаточно эмоций, их всех было прекрасно слышно, можно было прикрыть глаза и даже так понять, с каким выражением лица говорил Куроко. Волк был заворожен настолько, что просто положил тяжелую морду на мощные лапы, навострив уши, и внимал каждое слово, сказанное Куроко.       — Ты кажешься жутко загруженным моими словами, — рассмеялся Куроко, полностью оборачиваясь к Акаши. Тот сжимал наушник Куроко, и он это заметил. — Тяжелый день перед полнолунием? — слишком понимающе улыбнулся он, из-за чего Акаши слегка удивился. — Не волнуйся, надеюсь, мы все сможем его пережить без каких-либо серьезных потерь.       Эти слова прозвучали с какой-то еле заметной иронией, но волк ее уловил, и это страшно его насторожило. Куроко потянулся рукой к наушнику, зажатому между пальцами Акаши, и осторожно коснулся его ладони, вызвав легкую дрожь в теле Акаши.       Взгляды вновь встретились, Куроко едва-едва улыбался, не моргая смотря Акаши в глаза, будто пытаясь загипнотизировать, и чуть подался к нему вперед, сокращая расстояние между лицами. Акаши задержал дыхание от такой желаемой волком близости, Куроко вел себя очень смело: сначала ловко вытащил из будто парализованных пальцев Акаши наушник, а потом другой рукой дотронулся до чужого лица, вызывая волну мурашек по телу. Акаши смотрел на него, не в силах как-либо отвести взгляд, все мысли исчезли из головы, холодная рука Куроко обжигала его щеку, он не мог даже двинуться с места, предпринять что-либо, и поэтому Куроко подался еще ближе, касаясь своими губами его.       В этот момент у Акаши в груди волк пораженно фыркнул, чуть ли не разрывая грудную клетку на части. От счастья. Губы у Куроко со вкусом крови, далеко не мягкие, но и не сухие, приятные. Акаши нравилось осторожно их целовать, не кусая, никуда не торопясь, спокойно смакуя все эмоции от поцелуя с человеком, о котором так сильно мечтал его волк.       Акаши впервые переживал столько эмоций одновременно. Эйфория, странное, несравнимое ни с чем счастье, чувство того, будто осуществилась его давняя мечта, чувство, будто сбылось желание, которое он загадал под падающую звезду когда-то очень-очень давно. Столько удовольствия он не получал никогда и ни от чего, глупо было сравнивать это с какой-то там победой в баскетбол, какой-то желаемой покупкой, хорошим сексом и еще огромной кучей вещей, которые обычно приносили хоть какое-то чувство удовлетворения. Совсем другой уровень, совсем другое восприятие. Будто что-то запредельное, то, с чем никогда и ничего нельзя ставить в одну линию.       Они целовались мучительно долго, Акаши не хотел, чтобы поцелуй заканчивался, не хотел, чтобы потом Куроко смотрел на него чуть грустно, с легким игривым блеском в глазах, не хотел, чтобы он улыбался так, будто действительно оставил в этом зале нечто очень-очень важное. Куроко прижимался лбом к его лбу, прикрыв глаза и вновь и вновь повторяя строчки из уже засевшей в голове песни.       Уходить из зала не хотелось, но это было нужным: последний автобус до Куроко, насколько Акаши помнил, уходил в половине десятого вечера, а просидели они здесь действительно очень долго. Куроко обесточивал здание и закрывал огромную железную дверь на ключ, пока Акаши с явной тоской в глазах наблюдал за ним.       Произошедшее только что в зале казалось правильным и неправильным одновременно, вызывало дико противоречивое чувство у Акаши в груди, он не мог отвести от Куроко взгляд, пока они шли до остановки, а потом ждали его автобус. Волк не хотел отпускать Куроко, Акаши тоже. Отчасти из-за того, что теперь волк уже не сможет отстать от него.       Акаши познал весь ужас ситуации, в которую он попал, сразу же после того, как Куроко, тепло с ним попрощавшись, сел на свой автобус и уехал.       Волк заскучал настолько, что Акаши захотелось сдохнуть в ту же секунду.       Назад уже дороги не было.