Я не участвую в войне...

      Мозг ещё не успел отключиться, отпустив долгий, насыщенный эмоциями день. Ещё плавал в зыбком болоте дрёмы где-то между долгожданным сном и не отпускающей явью, когда раздавшийся в тишине задушенный стон, как по щелчку рубильника, переключил Диану из режима чуткого сна в бодрствование. Баки перекатил голову по подушке, напряжённым телом натягивая одеяло. На его лице застыла гримаса мучительной борьбы: обострились скулы, губы сжались в тонкую полоску, скрывая сведённые напряжением челюсти, а мышцы шеи натянулись канатами. — Пжл… — гласные безнадежно потерялись за плотно стиснутыми зубами. — Не н-надо! Оставь! Н-нет! Пжл… — правая рука скомкала простыню, и прежде, чем власть кошмара швырнула бы его со спины на бок, Хартманн перехватила его за ближайшее запястье, прижав своей ладонью точку предельного пульса. — Баки, проснись. Слова едва успели прозвучать, как он вскинулся, вырвал руку из руки, моментально оказываясь сверху и подминая её под себя, собой фиксируя и обездвиживая. Несколько мгновений смотрел сквозь невидящим взглядом, на дне которого как в первобытном океане плескались чистейшие паника, страх и отрицание всего того, что стремилось навязать ему подсознание. Следом пришло узнавание, и страх обрёл вполне осознанную, явную форму. Несколько секунд Барнса внутренне разрывало между необходимостью слезть с неё и отодвинуться как можно дальше — куда-нибудь на пол, в коридор, за закрытую дверь или вообще наружу, проветриться и привести голову хотя бы в относительную норму; и собственническим, иррациональным желанием не двигаться вообще никуда ближайшую вечность. Ах, если бы хоть что-то из этого было возможно в его случае. — Прости, — он прохрипел, наконец, и всё-таки пошевелился, чтобы сместить с неё свою габаритную тушу, заодно давая себе возможность оценить масштабы очередного учиненного бедствия. — Тшшш… — Диана запустила пальцы одной руки в волосы на его затылке, другой обхватила за шею, не давая завершить перекат и лишь крепче к себе прижимая. — Не суетись, — её тихий, нисколько не сонный, но всё равно по-особенному мягкий голос прозвучал Баки в самое ухо, стремительно пробираясь в мозг, как гипноз, как лучшая анестезия, и ему тут же захотелось растечься лужей и забыть обо всём на свете. Захотелось несбыточного, ведь он помнил — нельзя, а потому оперся на бионику выше её плеча, приподнялся, чтобы перераспределить свой вес, и всё это время смотрел, смотрел, смотрел, ища следы борьбы и повреждений, пока глаза не начало сухо жечь от упорно игнорируемой потребности моргнуть. — Всё хорошо, это только сон… — от нее снова лишь шепот, не повышая голоса, хотя никто из них не спал и спать не собирался, затем она кончиками пальцев тронула его подбородок, мягко коснулась губ, обхватила щеку ладонью и как ни в чём ни бывало потянулась за поцелуем, а Баки, не в силах отказать и отказаться, тут же ответил. Перехватил контроль и сам поцеловал — длинно, сильно, чувственно. Если бы мог, он бы её сожрал, растворил бы в себе и в ней растворился без остатка, чтобы только не существовать отдельно больше ни единой секунды, чтобы не думать о несбыточном, не желать несуществующего, не строить воздушных замков и не сходить с ума как бешеная зверюга, которой дали затрещину и сказали: «Нельзя!» За дело ведь дали и обоснованно сказали, и раньше он бы понял и принял такой расклад безусловно, а теперь внутри ворочалось новыми сценариями для кошмаров эгоистичное, неуёмное: «Хочу!» — Джеймс, что?.. — её губы мазнули по коже, когда он отвернулся и всё-таки перекатился на бок, чтобы затем сесть, свесив ноги с кровати и уронив тяжёлую, пухнущую от плодов воображения и нереализованных фантазий голову на руки. Хотелось продолжения, всем телом хотелось забытья в близости и в ней же утопить всё несказанное, потому что самое главное он уже услышал. Он получил, что хотел, и часть него сейчас требовала благоразумно заткнуться и принять предлагаемую действительность, наслаждаться обретённым и строить планы на будущее. В то время как другая, мизерная его часть — совесть ли, остатки мужества ли, или голос разума — твердила сказать то, что нужно было сказать. Нужно было сразу, вчера ещё, но о каком разуме вчера могла идти речь? Она больше не звала его, не выспрашивала, не требовала объяснений, просто перевернулась, и привстав на локте, принялась гладить напряжённую спину, неспешно вырисовывая на бледной в полумраке коже абстрактные узоры. Реакции не было, а значит мыслями он был сейчас не здесь, не в этом очередном номере, снятом на одну ночь, не с ней. Снова. И если обычно это её почти не трогало, она всегда давала ему время справиться самому, то сегодня, сейчас, в это самое мгновение она испытывала некое подобие ревности. Она ревновала своего мужчину ко всем тем демонам сомнений, что беспрестанно драли его изнутри на куски. Демонам, которым ещё прошлым вечером не было места в его душе. — Не нужно, — сказал вдруг Баки совершенно невпопад, и голос его прозвучал как у человека, с железной уверенностью произносящего вслух то, что в корне противоречило истинному желанию. Он повернул голову и взглянул на неё из-за плеча — не прямо, но вместе с тем достаточно открыто, ведь короткие, едва отросшие длиннее ежа волосы ничего не скрывали. — Из-за меня и только для меня не нужно. Ты не хочешь и никогда по-настоящему не захочешь, я… — он сдавил пальцами переносицу. — Я понимаю, почему, правда, понимаю, и не в праве настаивать и переубеждать, — он снова развернулся, пересиливая себя в остром нежелании смотреть ей в лицо, но зная, что по-другому никак. Такие слова должны быть произнесены открыто, без недомолвок, недожестов. — Прости, нужно было понять сразу или ещё раньше, но когда я… увидел результаты диагностики, услышал комментарии о том, что… плод жив и… здоров и… Меня сорвало в несуществующие дали. А потом ты… — Барнс насильно сглотнул страшные слова вместе со вставшей в горле горечью. — Я думал вовсе не головой и… Всё то, что наговорил тебе там, в Ваканде… — мужчина поморщился в отвращении, вспоминая. — Прости. Если когда-нибудь сможешь, конечно. Это только твой выбор, и ты не должна оглядываться на меня, делая его. Я… Я идиот. Хартманн тяжело вздохнула, зная, что его мысли и слова сейчас противоположны друг другу как север и юг, и прекратила все попытки отвлечь его лаской. — Ещё вечером, когда заботливо стремился накормить и устроить на ночлег «нас обоих» ты так не считал. Кажется, ком в его горле поселился на постоянной основе и начинал мешать дышать. — Не надо, — жалкая просьба, от которой Барнсу было тошно и хотелось хорошенько приложиться головой обо что-нибудь особенно прочное. Выдержка предательски ему изменяла, и он прекрасно знал, что к новому раунду страшного спора совершенно не был готов. — Пожалуйста, Диша, не дразни меня надеждой. Родительство, — выуживая из памяти слово, контекст употребления которого давно и безнадежно потерялся за абсолютной неприменимостью, Баки чувствовал себя так, будто пережевывает стекло, тщательно и со вкусом, — это командная игра. Да… Черт! Что я несу?! Это вовсе не игра в эгоистичное удовлетворение через ребёнка собственных нереализованных амбиций и несбывшихся фантазий. Сидеть он больше был не в состоянии, принявшись мерить шагами комнату. Жутко хотелось курить, хотя то, что вот уже семьдесят лет текло в его венах вместо крови, не позволяло сформироваться зависимости, и сиюминутная тяга к никотину была лишь прихотью и потребностью отвлечься, на что-то переключиться и хоть чем-нибудь себя занять. Но с потолка издевательски мигал датчик дыма, а позади лежала Диана, и при ней он не стал бы дымить, даже окажись сигареты прямо у него под рукой. Кажется, они встали на какой-то порочный круг и это начинало раздражать. Всё ведь было хорошо, они всё между собой выяснили несколько часов назад, и Хартманн уже готова была отпустить решенную проблему и двигаться дальше. Зачем опять? Впрочем, он ведь только что всё ей сказал, не имея абсолютно никаких причин считать иначе. Шок от известия, что она не смогла прервать беременность, и последовавшая за ним эйфория отпустили, и на их место пришли холодные голые факты. «Не смогла» далеко не синоним «захотела стать матерью». — Я много чего не хотела от себя и от своей жизни, — призналась Диана спустя затянувшееся молчание, наблюдая, как Баки бессильно мечется из угла в угол. — Во многих ролях я себя никогда не представляла. Многие считала для себя неприемлемыми и невозможными, — она прикусила изнутри губу, тут же зализав саднящий кровью след. — До встречи с тобой. Джеймс, — она окликнула, желая прервать его метания. Он замер на половине движения, неизменно реагируя на полную форму имени, но не исправил машинально на «Баки» и ближе не подошёл, оставшись стоять спиной. Свет уличной иллюминации из-за неплотно задернутых штор падал справа, выбеливая кожу и оставляя бионику в тени. Глядя на такой его силуэт, так легко становилось представить реальным то, что промелькнуло в её голове лишь футуристичной картинкой, окончательно определившей её выбор. И менять его теперь, когда вдумчиво расставлены все приоритеты, она не собиралась. Только если Баки действительно изменит своё отношение к вопросу, а не продолжит разрываться между тем, чего искренне хочет и тем, что считает правильным. Самое время определиться раз и навсегда. — Да, я не сделала аборт из-за тебя, — этот понятный всем причастным факт отрицать было глупо. И зачем? — Потому что будь это не от тебя ребенок, выбор не стоял бы как таковой, — Диана усмехнулась одновременно и весело, и нервно. — И никакого ребенка бы не было в помине. Как и всей этой дурацкой ситуации. Да что там — мира бы не было таким, каким мы его знаем. Не было бы меня, а была бы Госпожа Гидра. Потому что я успешно продолжила бы ни в грош не ставить человеческую жизнь, не покажи ты мне её истинную ценность. И Шмидту не пришлось бы искать способы меня контролировать, ведь с самого начала я осталась бы на его стороне. Или, скорее, он — на моей. Баки каждый раз недоумевал со Стива: как можно бойцу с его рефлексами и уровнем подготовки разом терять концентрацию и боеспособность от одного только слова, даже не вшитого триггерами НЛП в извилины. «Баки» — и величайший солдат в истории снова сентиментальный сопляк из Бруклина. А сейчас он сам впервые услышал от неё «ребенок» вместо пренебрежительного «мерзость», «это» и «плод», а дальше уже не слышал и не слушал. В ушах звенело, сердце заходилось, хотя он никуда не бежал на пределе возможностей, не стрелял по движущейся цели на максимальную дальность и даже не дрался в полный контакт с превосходящим противником. Он стоял на месте, но его тело будто сходило с ума вслед за разумом, отказываясь принимать реальность, как сотню раз битый плетью зверь отказывается принимать еду из рук дрессировщика. Это было слишком даже для его купированного болевого порога на эмоциональные потрясения. Сперва ему пришлось в лоб столкнуться с фактом, что ребенок действительно существует, что после всей устроенной Черепом мясорубки он жив и совершенно никак и никем необъяснимым образом здоров и нормально развивается. Услышав этот вердикт, Баки не иначе как на волне безумия возомнил, будто сумеет её переубедить, а после закономерно вынужден был смириться с неизбежным. И теперь, когда он принял и самому себе обосновал отказ сохранить ребенка, ему снова отдали в руки надежду — такую хрупкую, такую трогательно неподходящую для его смертоносной хватки, что он, толком даже не ощутив, уже сам спешил от неё избавиться, перекинуть, как горящий снаряд. Но вот опять… она маячит перед носом, бередит все существующие чувства, манит. Тантал и тот в итоге взял желаемое, а Баки никакой не полубог, он просто… просто человек. Был им. Когда-то. — Ты ведь этого не хочешь, — повторил Барнс с обречённой убежденностью. — А мне… «Не полагается хотеть», — повисло в воздухе несказанным, потому что он не собирался в сотый раз перечислять причины, почему ребёнок и роль родителя не могли быть применимы к такому как он, как они, в чем-то большем, чем мимолётные мечты о несбыточном. Даже если в изначальной попытке отговорить её от аборта он сам привёл сотню контраргументов на каждый аргумент, сути это не меняло. Они убийцы. У них есть долги. Всегда будут те, кто захочет прийти, чтобы их взыскать. От правды не уйти, и из собственной личины не вылинять, как ни пытайся. — Баки, — Диана позвала, глядя в неподвижную спину. Понимая, что он не отзовётся, выпуталась из одеяла и, стянув его за собой, в пару шагов оказалась рядом, прижалась со спины, укрывая их обоих, и на несколько долгих мгновений приникая губами к выступающим позвонкам на склоненной шее. — Врать не стану, не хочу, но твоего желания хватит… уже хватило на нас обоих. А я научусь её любить, обещаю. Как бы страшно и непонятно сейчас ни было, я не смогу не полюбить часть тебя. И убить не смогу, — она ткнулась носом в теплую кожу и вдохнула его аромат, шепча без голоса: — Как тебя не смогла. Просто… Просто дай мне время привыкнуть. Глупое, доверчивое сердце билось, билось, билось, разнося по телу заветные слова, вплавляя их значение в саму его суть, минуя слух и фазу осознания. Спустя время, если он вернётся мыслями к этому разговору, идеальная память воспроизведет сказанное дословно, разложит на составляющие, отыщет важное, отсеет второстепенное, но сейчас среди всего прозвучавшего Баки снова услышал одно только слово. Он что-то пропустил? Чего-то не понял во всей той информационной какофонии, обрушившейся на него в лабораториях Ваканды? Вполне возможно, ведь в остро стоящем вопросе жизни и смерти второстепенные подробности волновали его в последнюю очередь. Но разве речь заходила про пол? Разве срок ещё не слишком мал, чтобы так уверенно говорить «её»? — Это девочка? — выхрипел Барнс надломившимся шепотом, и чувство дежавю прошило его как разрядами обнуления — мгновенно и до подкорки, ввинтившись в мозг тысячами высоковольтных игл. Всё сон. Лишь очередной выворот больного подсознания, а стоит ему обернуться, посмотреть на неё, осмелиться прикоснуться — и складная на первый взгляд яркая картинка тотчас обратится стылым туманом. Он проснётся где-нибудь… неважно, где, первые секунды между сном и явью будет хотеть пустить себе пулю в глотку. — Я брежу, — продолжая мысли вслух, Баки сжал правую руку в кулак и, не рассчитывая силу, впился ногтями в ладонь. «Ну же! Проснись! Проснись, чёрт побери! Вытащи себя из этого омута, ты не хочешь это продолжать». Если бы тело не оцепенело, стреноженное слишком настоящим ощущением чужого дыхания на коже и прикосновениями чужих губ, Баки бы уже залепил себе пощечину. Она бы вряд ли отрезвила, впервые что ли, но от полного бездействия и отсутствия всякого контроля было так паршиво, что хотелось выть и лезть на стены. — Пока я лишь предполагаю. Для визуального определения ещё рано, а при генотипировании пол меня не интересовал. Но всё и так очевидно. Мужская хромосома слишком уязвима, на начальных этапах её легко повредить, и если это случается, остаётся только женская. При прочих равных условиях биологически целесообразно сохранение женской особи — для последующего выживания популяции. Пол, срок, отсутствие мутаций, пороков и количество пальцев на крохотных ручках и ножках… Ему не надо всего этого знать, не нужны любезно предоставляемые подробности, без них тошно. Вдох. Выдох. Мощные плечи под ее руками поднялись и опустились, и ещё раз, но ответные слова не прозвучали. А в воздухе эфемерной субстанцией повисло нечто, не имеющее названия, хрупкое и вот-вот готовое исчезнуть, нанеся непоправимый ущерб. — Ты хотел бы мальчика? — глупый, между ними ничего не значащий вопрос из тех, которыми разбавляют гнетущую тишину. Она спросила лишь потому, что из всего прозвучавшего пол — это, по-видимому, единственное, что Баки заинтересовало достаточно, чтобы вступить в диалог. И снова тишина. Только очередной его вдох короче, с присвистом, а выдох резкий, как от удара под дых. — Мне снился похожий сон, — признался вдруг Баки, и тихий монотонный голос его зазвучал, как исповедь обречённого. — Там, в Сирии. Кажется, в ночь Рождества, — он накрыл её руки своими, снимая с плеч, смещая вниз, затем медленно обернулся. В лицо не смотрел, смелости не доставало, всё больше на тело, каждый миг ожидая увидеть те самые сбои в матрице его необратимо сломанного мозга. На глазах увеличивающийся живот, например, или плачущего младенца на руках. — У тебя живот был… — Барнс примерно обозначил ладонями по воздуху воображаемую немаленькую округлость. Закусив губу, чтобы болью контролировать эмоции, он медленно поднял взгляд к её лицу и не выдержал, улыбнулся, зная, что улыбка больная и больше походит на вымученную гримасу. Но другую он изобразить не мог, а вовсе не давать кипящим эмоциям выхода было чревато неконтролируемой истерикой. — Я сделал тебе предложение, — он подался к ней ближе, обнял, привлек к себе, ожидая неминуемого падения в бездну пробуждения, но лишь прижался лбом к её лбу, ловя губами рваный выдох и скрывая в нём собственный горький смех. — Ответа только не дождался — проснулся. У него был страшный взгляд, тёмный в полумраке и масляно-блестящий от слёз, что копились в покрасневших слизистых, но не могли пролиться. Сейчас он был с ней и не с ней одновременно. Видя его в таком состоянии, она дала бы заветный ответ, не думая. Но в том злополучно-пророческом сне её с ним не было, а сейчас Баки ответа не ждал, он не делал предложение, лишь не сдерживал то, что сочилось из уязвимого, раскрытого подсознания, как кровь из вскрывшейся раны. — Мне тоже снился сон, — сквозь ком в горле Хартманн решила ответить искренностью на искренность, бережно обхватив ладонями его голову. Бесполезное одеяло уже давно упало к ногам, оставив их обнаженными в объятиях мрака и друг друга. — В первую ночь после комы. В нём незнакомый мальчик называл тебя па… — воздух из лёгких вдруг куда-то подевался разом весь, и ей пришлось резко вдохнуть ещё, неожиданно для самой себя издав влажный, клекочущий глубоко в горле всхлип. — Папой. Баки вздрогнул в её руках, и она вздрогнула следом от слишком громкого в ночи, неожиданного лязга зубов о бионику прямо над ухом. Это Баки впился себе в большой палец левой руки, скрежетом зубов о металл душа вой отчаяния. Странный сон всё продолжался и продолжался и теперь он был совершенно не уверен, что хотел проснуться. Что бы ни ждало его на поверхности сознания, оно уже никогда не будет лучше, чем здесь. Даже если здесь — больно до крика, даже если душу или, что там осталось, хотелось выдрать из тела и выкинуть прочь. Даже если он знал что… Всё нереально. Её худое, беззащитно обнаженное тело в его руках, ее сердце, доверчиво бьющееся под его ладонью. Этот взгляд, знакомый, родной и самый близкий — серый в полумраке и голубой-голубой в проблесках искусственного света. Ни одному из них не пришло в голову включить ночник — зачем? — если они прекрасно видели и ощущали друг друга в этом сюрреалистичном пространстве сна. Её ласковые прикосновения и шёпот в самые губы: — Идём спать, родной, — Диана запустила ладонь в его волосы, подушечками пальцев легко массируя затылок. — Утро вечера мудренее. Продолжать разговор сейчас, когда он безнадежно застрял где-то в пограничье, как сомнамбула, она не видела смысла. Что бы ни снилось ему в кошмаре, будить его было не лучшей идеей, но кто знал заранее. Баки не спорил и не сопротивлялся, покорно вернулся к кровати. Но когда она легла, собираясь перекатиться на свою сторону, чтобы освободить для него место, он поймал её за руку, останавливая. Как прежде, сел на край, чуть полубоком, чтобы её видеть, и подогнув ногу под себя. Руку не отпустил, тыльной стороной живых пальцев легонько погладил предплечье, пока не нашел ладонь и не переплел их пальцы. В этом жесте было столько неистраченной отчаянной нежности, потребности тактильного контакта, что Диана потянулась обнять его, и он мгновенно откликнулся, встречая в полудвижении, но прижаться в полный контакт не позволил. Он всё смотрел, смотрел смотрел, будто сканировал её тело, взглядом стремясь проникнуть под кожу. Продолжая обнимать её одной рукой, ладонь второй — живую и тёплую он раскрыл, напоказ медленно и осторожно занося над совершенно плоским животом, очерченным защитным рельефом мышц. — Можно? Полный сомнения шепот на грани восприятия. Хотя намерения предельно очевидны, на несколько долгих секунд Хартманн зависает, не понимая, чего он хотел и зачем спрашивал, когда несколько часов назад уверенно касался её везде и не только руками. От ярких, чувственных воспоминаний мгновенно стало жарко. Заторможенно кивнув, она спрятала лицо в изгибе его шеи, а занесённую в нерешительности ладонь накрыла своей и прижала к животу. Баки вздрогнул, выпустил остатки воздуха на резком выдохе и замер. Даже с многократно улучшенным восприятием он не почувствует изменений — слишком незначительные, но, конечно же, она об этом не говорит, не останавливает, заранее позволяя ему всё, чего бы он ни добивался. Тёплые пальцы мелко подрагивали, пуская по коже мурашки, и Хартманн не успела понять, дело в несвойственном ей волнении или привычном возбуждении, когда Барнс плавно-выверенным движением меняет своё положение так, чтобы прижаться к животу теперь уже ухом. Когда его едва различимый силуэт оставался абсолютно недвижим целую минуту, Диана вдруг осознала, что они оба не дышали. Пока Баки не отмер первым, не уткнулся носом в её пупок и не выдал восторженным шепотом: — Сердцебиение, — и повел по коже совершенно шальной улыбкой, угадывающейся в темноте по сбитому долгой задержкой ритму дыхания. — Я его слышу. Когда он посмотрел на нее, продолжая подбородком легко касаться живота, его глаза сияли так, как ей ещё не доводилось видеть. Ее собственное сердце сбилось с идеального ритма, запнулось, пропуская удары и выдавая два в один, и дышать в момент стало сложнее. Она протянула непослушную руку, чтобы коснуться его лица, такого знакомо-незнакомого сейчас, а он улыбнулся и прошептал, словно сам не веря в то, что говорит или сомневается в верном употреблении слова на незнакомом, впервые применимом языке: — Значит, девочка? Диана рассмеялась и легко взъерошила его волосы, по настроению Баки и собственному состоянию окончательно убеждаясь в мысли, что спать этой ночью им больше не придется. — Пока только гипотетически. Утверждать после стольких неверных прогнозов вопиюще непрофессионально с моей стороны. Не то, чтобы Баки сейчас хотел и вообще способен был придать должное значение гипотезам, погрешностям и прочему несущественному. — Уже можно выбирать имя? Его несло, несло всё дальше и всё быстрее, и он совершенно точно не хотел останавливаться, как будто от чего-то или за кем-то бежал. — Притормози, солдат мой, — без особой надежды быть услышанной попросила Диана на русском и потянула его вверх. Он поддался легко и сразу, но как только их лица поравнялись, он резко развернулся, утягивая её на себя, укладывая сверху. Мгновение, которое не хотелось прерывать, они касались друг друга лбами и дышали одним воздухом на двоих. — У нас недель тридцать впереди, куда ты так спешишь? — Хартманн тронула губами его губы и легко оттолкнулась рукой от его груди, садясь. Он помог, придерживая, скользя ладонями по бокам, бёдрам, подтягивая за колени и удобнее устраивая верхом на себе. Повторяя путь ладоней взглядом, в глубине которого таились сложные ответы на все её вопросы, а ещё приходящее медленно осознание услышанного, оценка собственных реакций и сожаление, накрывшее мгновенно и с головой. — Боюсь проснуться и не успеть. Если я не в крио, конечно, но там снов не снится, — самый честный ответ, который Барнс мог дать, и плевать на то, как это звучало и характеризовало его ментальное состояние. — Я потом всё обдумаю, ладно? Обо всём пожалею и обязательно извинюсь, а сейчас мне просто… — запал слов заканчивался, и на их место заполнять стремительно образующуюся пустоту приходило отчаяние. — Поговори со мной об этом, пожалуйста. Вдруг, у тебя уже есть варианты. Как бы ты хотела? Если девочка… Эм… Как… звали твою маму? — Баки вдруг прошило осознанием, что он не знает. Спустя столько лет и страшных тайн, что они хранили друг о друге он не знал такой незначительной, при этом глубоко личной детали её биографии, как имя матери. Она вроде не говорила. Только разве он спрашивал? На Баки словно ведро ледяной воды опрокинули, и все вопросы, что ещё секунду назад давили друг друга внутри его черепа, борясь за первенство быть озвученными, исчезли в момент. Он замер, думая о том, что вот сейчас обязательно должен проснуться, потому что в противном случае от всей этой ситуации отчётливо свистало помешательством. К вопросу о давно упокоившихся призраках прошлого Диана была готова ничуть не больше, чем к выбору имени ребенку, которого не планировала и не хотела. Но правда в том, что ни к чему подобному готова она не будет никогда, а этой ночью темы выбирала не она. И если Баки хотел об этом, если ему так срочно и безотлагательно нужно было об этом говорить, чтобы поверить в происходящее, что ж… Она не умела ему отказывать, даже когда была полна решимости сказать твердое: «Нет!». Самое серьезное последствие этого неумения он как раз и хотел обсудить. Так почему бы нет. — Анита, — она озвучила вечность назад забытое имя, уперев взгляд в его грудь, ритмично вздымающуюся и опадающую под её ладонями. — Маму звали Анита. Но я не хочу… — Хартманн качнула головой, ведя кончиками пальцев по груди к теряющемуся в тёмной щетине кадыку. — Не хочу так. Вообще никак не хочу, — избегая взгляда, она вновь распласталась на нём, пряча лицо на живом плече. — Хочу, чтобы ты выбрал. И назвал, как тебе понравится. — А если не понравится тебе? — прошептал Барнс ей в ухо, пока его живые пальцы медленно прослеживали рельефную линию позвоночника. Баки либо заведомо игнорировал её неготовность к обсуждению, либо специально её провоцировал, желая проверить искренность её решения не прерывать беременность. Что ж, сомнения имели место и чутье ему не изменило, но не в искренности, а в ее первопричине. О ней она обязательно расскажет ему, не сможет не сказать, но явно не сегодня. И не до момента, когда что-то менять будет поздно. — Ты не дашь дочери плохое имя, я уверена, — Диана ответила вместо откровенно равнодушного «мне все равно» и по ощущению виском намечающейся улыбки поняла, что это она зря, но давать заднюю было поздно. — Даже не думай! Я серьезно, Джеймс, забудь! — она привстала на локте, тут же находя взгляд, которого минуту назад отчаянно старалась избегнуть. — Одной Эсмы с тебя вполне достаточно. «И с мира тоже», — но об этом она умолчала. — Ну… это мне решать, — тенью непроходящей улыбки он словно подначивал: — «Видишь, не так уж и всё равно». Да и потом, большую часть времени ты так звать себя не позволяешь, так что мне как-то не приелось. — Рождение мальчика маловероятно, но всё ещё не исключено, и в таком случае я буду счастлива назвать его Джеймсом, — она отзеркалила его косую, быстро гаснущую от её слов улыбку. — Я тоже не искушена, знаешь ли. — Не хочу сына, — тон Баки за долю мгновения вновь сделался холодным, без тени прежней смешливости, и он озвучил мысль раньше, чем осознал, какой смачный плевок только что совершил в лицо Вселенной, и без того вопиюще предвзятой к его персоне. Но отказываться от слов было поздно, оставалось только оправдываться. — Не хочу учить его, чему меня учили, не хочу учить «быть мужчиной», вкладывая в это сочетание то, давно забытое в современном мире понятие, в котором растили меня. Не хочу, а по-другому не сумею… Она прервала его единственным верным способом — поцелуем, вытягивая страшные откровения вместе с воздухом, отвлекая, заставляя отвечать и медленно, но верно склоняя к тому, чем стоило бы продолжить их взаимодействие сразу, едва она его разбудила. Послушное, наученное стремительно адаптироваться к любой обстановке тело откликалось моментально и ловило столь же быстрый встречный отклик — каждый отдельный момент времени, когда они находились рядом, но дисциплинированный разум умел сдержать порыв тогда, когда нельзя было или не хотелось упростить всё до секса, лишь бы не говорить о том, что отсутствовало всякое желание обсуждать. Это был лёгкий, проверенный путь взаимодействия, безусловно приятный, потому что Баки никогда не был просто одним из, он был тем, кто безошибочно знал, когда она врала, в том числе, в постели, и тем, кто никогда не ставил своё удовольствие превыше её. Он единственный из всех живущих знал, что семьдесят лет спустя, полностью отключив в себе рвотный рефлекс, она ненавидела минет. Как только понял это, с собой такого никогда не позволял, даже если порой она сама до одури хотела — сделать ему. — Диша, нет! — рык на грани приказа. Очередная не случившаяся смерть и вполне случившаяся незапланированная ни в мечтах, ни в кошмарах беременность его категоричности не изменили. Баки виртуозно поменял их местами и в очередной раз поставил себе целью заставить её забыть не только любой другой опыт с кем бы то ни было, но даже собственное имя и местонахождение. Он со знанием дела доводил её до криков, но не ловил их поцелуями, не просил быть тише и ему было совершенно всё равно на случайных соседей и персонал. Это его прекраснейший из снов, и он выжмет из него максимум, а потом — будь что будет. Когда Диане наконец-то удалось заполучить контроль над ситуацией, Баки оказалось достаточно пары не слишком искусных прикосновений ладони — до большего просто не дошло, а сам он словно и не рассчитывал на большее для себя. Хартманн поставила в уме пометку в самое ближайшее время донести до него, что она беременна, а не больна и что впереди их ждал интересный период без не выдерживающих суперсолдатской мощи резинок и прочих изворотливых способов контрацепции, которые, в конце концов, всё равно оказались бесполезны в своей многочисленной совокупности. Но прямо сейчас было важнее прояснить другое. Она нашла его руку — левую — нагревшуюся от их взаимной страсти — раскрыла ладонь и, не давая ему опомниться, распластала бионическую пятерню у себя на животе. Поощрение не самой безопасной на перспективу привычки, но кратковременная памятная возможность всегда лучше полного её отсутствия. — Это девочка, я знаю, — шепнула, поглаживая замершее неподвижно металлическое предплечье. — Как знаю и то, что у неё будет самое лучшее имя и твоя фамилия. Веры в то, что это всё с ним происходит на самом деле, услышанное Барнсу не добавило, но грудь распирало от нежности, любви и непреодолимой потребности касаться, поэтому он снова потянулся за поцелуем. И засмеялся ей в губы, когда под ладонью ощутил характерную вибрацию, а слухом — совершенно очевидное требовательное урчание. Тут же вспомнилось, что в рекомендациях, которые Барнс «сфотографировал» взглядом с голограммы, в моменте совершенно в них не вникая, значилось «усиленное питание». При этом еды в номере не было буквально никакой — они приговорили всё, что привезла доставка ещё вечером. Кажется, даже питьевую воду выпили всю, не удосужившись оставить про запас. Современность, увы, расслабляла, притупляя заточенные опытом инстинкты. Поцеловав Диану в лоб — от губ вовремя не оторвался бы — Баки, замотивированный на вполне конкретную задачу, поднялся с кровати, на ходу пресекая попытку затянуть себя обратно. — Лежи, — он не сказал «спи» потому что на голодный желудок под мирным небом и в эпоху гастрономического изобилия это был кощунственный совет даже без всяких там рекомендаций. — Я добуду нам еды и вернусь. — А в доставку не звонишь, потому что тебе жаль гонять курьера в полчетвертого утра? — Хартманн потянулась к ночнику и наконец-то включила свет. Он всё ещё не был особенно нужен им, но свою атмосферу создавал, да и брошенную у входа в номер сумку, собранную без их участия и прихваченную Стивом — единственным способным соображать вчера — стоило бы проинспектировать на предмет содержимого. Вдруг у неё из одежды только больничная роба и есть. Вчера бегать в ней, едва прикрытой наброшенным на плечи пальто, по городу и озадачивать местных странным не казалось. Но сегодня, когда они всё выяснили и Баки никуда не собирался исчезать, быть рядом с ним «сбежавшей из психушки» не очень-то хотелось. И «из психушки» — упрощённая формулировка для непосвящённых, а Баки к таковым не относился по определению и знал, что бежала она за ним не из мягких стен, а прямиком из гинекологического кресла, и об этом ему напоминать не хотелось куда больше, чем не смущать случайных встречных. От мысли, что Стив каким-то уму непостижимым образом умудрился предусмотреть для неё наличие белья (не из своего гардероба, как он мог поступить в случае с Баки) вопросов становилось слишком много и каждый неудобнее другого. Но капитана до морального падения выяснением подробностей она доведет когда-нибудь потом, а сейчас, изогнувшись, потянулась к Баки за поцелуем, ничуть не помогая тому застегнуть в нужном месте чертов бюстгальтер. Роль которого прежде вполне успешно выполняла бионика поперек ее груди, пока они делили на двоих одну раковину и одновременно чистили зубы, не в силах оторваться друг от друга. Циклон, накрывший Сеуту вчера, без потери энтузиазма перетек в сегодня. Наличие зонта заботливый упаковщик их спартанского багажа не предусмотрел, а потому Баки без каких-либо вопросов о предпочтениях выдал ей одну из своих — или Роджерса — толстовок с глубоким капюшоном. «Не сахарная», — уже собиралась напомнить Диана, но Баки встретил ее готовые раздраженно закатиться глаза с таким непередаваемым выражением трепета, нежности и стремления уберечь даже от независящей от него погоды, что она прикусила язык и впилась в его губы, потому что никак иначе отреагировать на такой взгляд массового поражения способна не была. В четыре часа дождливого утра в полусонном прибрежном городишке с предусмотренным географией шикарным видом на Гибралтар Баки умудрился с первой попытки, без карты и телефона отыскать кафе, хозяин которого даже без приставленного к виску пистолета, всего за пару американских банкнот приличного номинала согласился пустить на свою кухню двух незнакомцев и даже щедро позволил им похозяйничать в кладовой. Вернее, хозяйничать принялся Баки, Диану усадив за высокую стойку и за пару минут выставил на выбор стакан обычной воды, стакан фреша, последний апельсин в который он выдоил до капли бионикой прямо перед ней, и что-то «с молочной пеной до небес» из ассортимента разбуженной по тревоге, как и вся кухонная техника, кофемашины. — Итого: я нашел тесто на панкейки, заготовки для омлета, свежую рыбу и штук восемь стейков, но те из морозилки. Во фритюр можно закинуть картошку и курицу. Ещё есть мороженное и разные фрукты, могу в качестве аперитива навертеть, пока будет разогреваться масло, — он смотрел на неё и с терпеливой улыбкой услужливого официанта ждал выбора, походя дожимая ещё сока в початый стакан, при этом совершенно в него не глядя. — А просто пиццу мы не заказали, потому что… — с игривой улыбкой она наклонилась к нему ближе, ненавязчиво пододвигая в его сторону кофе. — Потому что, зная тебя и нашу общую удачу, уверен, что до нормального дома с собственной кухней, где мы сможем готовить себе нормальную еду из продуктов, которые выберем и купим сами, мы доберёмся очень нескоро, — Баки поднял стакан и на мгновение скрыл улыбку за тающей молочной шапкой. — А я ждать не хочу, — он отпил кофе, испачкав губы пеной и тут же ее слизав, как большой, дорвавшийся до желаемого и довольный кот. — И пиццу не хочу, я сухомяткой сыт до следующей командировки в жопу мира. Мороженное будешь? Ответа Баки тоже ждать не стал, с хваткой профессионального повара ретировавшись шерстить на чужой кухне и разорять чужие запасы. А повар, как известно, на кухне мог быть только один, потому всё, что было позволено этим утром ей — это создавать атмосферу и выбирать топпинги. Их они щедро залили и засыпали в общую кадку с пломбиром и ели, вернее, попеременно кормили друг друга прямо из неё, ложками для формирования шариков. А после был омлет с беконом и овощами. И стейки Баки всё-таки пожарил, до вел-дана, не жалуя мясо полусырым, как бы рьяно это не воспевали гуру гастрономии современного мира. Это был их обед. Хозяин их не прерывал, табличку «закрыто» на дверях заведения обратной стороной так никто и не повернул, а уходя, Барнс почистил давно и безнадежно забившийся слив в раковине, починил темпераментную посудомойку и оставил под терминалом безналичной оплаты ещё купюр, с запиской на испанском — «на восполнение поредевших запасов». А вечером на одном из заброшенных пирсов их ждал джет.