Я не участвую в войне...

            Любая из вариаций фразы: «Ты не обязан лететь со мной», подкреплённая любыми доводами Баки могла только разозлить и довести до состояния, когда они разругались бы в пух и прах. В очередной раз за рекордно короткий срок. И это ничего не изменит в перспективе. Она всё равно полетит в Москву, а он не отпустит её туда одну. Не после всего, что было и ещё только обещает быть, если они не упустят возможность. Но если впрягаться в эту авантюру не по обоюдному согласию, то напряжение третьим лишним взошло бы на борт джета вместе с ними, мешало бы и все усложняло, строя препоны там, где их возможно было избежать, договорившись. В свете последних событий, Барнс с закрытыми глазами готов был согласиться на всё. Поэтому он не стал отговаривать её от задуманного, когда выслушал, понял и принял её причины. Хартманн в свою очередь не стала убеждать его не лететь с ней, без претензий на объяснения понимая его причины. Кроме того, он ведь действительно был ей нужен там. Отнюдь не как телохранитель, а как тот, кто имел исключительное право голоса в решении, которое в ходе этой поездки ей предстояло принять. Как тот, кто будет решать вместе с ней и наравне с ней. Но всё это не делало их буквальное возвращение к истокам более простым и не помогало ей мириться с фактом, что любимый человек вынужден снова оказаться в стране, о которой у него не было и не могло быть ни единого хорошего воспоминания — ни в прошлом, ни в настоящем — из-за неё. Снова. — Надо было позволить Стиву лететь с нами, — Диана озвучила мысль раньше, чем окончательно договорилась с собой о том, почему это чертовски плохая идея. Вовсе не оттого, что Стив не знал, зачем они летели в Москву или не был одним из тех, кто понимал все причины и следствия. Именно понимал, способствуя их формированию, и, если, в конце концов, им понадобится пресловутое мнение меньшинства, перевешивающее метафорическую чашу, она попросит его высказаться. Только вот своё в русских подвалах Роджерс отсидел сполна, как против воли, так и по добровольному согласию. — Достаточно того, что Стиву известно о наших планах и местоположении, — Баки будто слышал все её мысли, разделял те же сомнения, озвучивая вслух одни доводы на двоих. «На этот раз он даже жив», — это, навеянное обстоятельствами, калькой наложившимися на воспоминания прошлого, Баки, конечно, вслух не озвучил, но оно повисло в воздухе, где-то на одном уровне с не поддающимся никакой логике, иррациональным желанием, чтобы друг всё-таки оказался сейчас с ними. Просто потому что так у Баки могло быть чуть больше уверенности, что вся эта сомнительная затея не скатится в тартарары и не закончится катастрофой. И за это, за подспудное желание обвязаться страховочным тросом, которого отродясь не приучен был иметь, за стремление, пусть и обоснованное, переложить ответственность, Баки внутренне кипел от злости на самого себя, на обстоятельства, на весь грёбаный мир, что никак не мог оставить их в покое. Таков сомнительный бонус существования с приставкой «сверх», и сколько от него не отнекивайся, сколько не прячься, а жить обычную человеческую жизнь не получалось. Поняв, что сопротивляться бессмысленно, Барнс предпочитал пользоваться преимуществом осознания этого факта в полной мере. — Они, — Баки умышленно предпочел обезличенный вариант обозначения без имён и национальностей, — не друзья. Но и не враги со старта, по крайней мере, дали мне редкий повод так считать. Я в кресле пилота, сам выбираю маршрут, за пазухой у меня вполне выдерживающий критику паспорт, нет военного билета и все долги «Родине», за которые меня могли бы отдать под Трибунал, я закрыл ещё в сорок третьем. Я не чей-то, безымянный и безвольный, я свой собственный, и это, пора признать, здорово меняет правила игры, даже если принимающая сторона и поле те же самые. — Иди ко мне, — Диана отложила планшет и, потянувшись, перехватила Баки за руку, не пуская отойти к управляющей консоли. Запущенный сразу после стартового цикла автопилот вполне справлялся со всеми необходимыми корректировками. Под стэлс-режимом до границы у них была в запасе пара свободных часов, и теперь он возвышался перед ней, сидящей, в полный рост, а она обхватила руками его бедра, прижалась к животу и посмотрела доверчиво снизу вверх. Барнс мягко улыбнулся и обнял её лицо ладонями, пальцами лаская скулы. Они пробыли так какое-то время, отдаваясь моменту искренней, очевидной близости и мысленно настраиваясь вновь скрывать её ото всех на свете, не позволяя лишних взглядов, жестов, уличающих и откровенно разоблачающих прикосновений. — Сколько у нас времени? — первым нарушил молчание Баки, соскальзывая вниз, на корточки, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. — Ты хотел спросить: «У него?» — Диана скосила взгляд на давно потухшую стекляшку планшета, но в руки ту не взяла. На самом деле, вопрос был совершенно не об этом, но им нужно было репетировать равнозначную двусмысленность обсуждаемых тем, когда звучащие слова об одном, мысли о другом, а отвечать нужно одновременно по обоим фронтам. Так почему бы не начать сейчас. Вместо поддержания диалога Барнс перевел взгляд на один из закреплённых в фиксаторах контейнеров. Стоящий отдельно от остального ценного груза, средних размеров металлический цилиндр без опознавательных знаков о назначении и содержимом. Герметичный, кислотоустойчивый, пуленепробиваемый и по словам выдавших его спецов Ваканды — способный сохранить необходимые содержимому условия среды под ядерной взрывной волной. В нём было всё необходимое для приготовления одной дозы, условно рассчитанной на среднестатистический вес взрослого человека. Про себя сокращённо Баки продолжал называть это «сывороткой», хотя, совершенно не будучи профи в этой области, понимал, что это безнадежно устаревшее название в реалиях сегодняшнего дня не выдерживало никакой критики. Сывороткой как некоей фракцией, выделенной из цельной крови, она была во времена Стива, но во всех имевших место быть экспериментах после по кальке лишь использовали устоявшееся название. — Даже если бы я хотела, чтобы у нас было больше времени, — Хартманн в сожалении скривила губы, дёргая Баки за куртку и тем самым понуждая сесть рядом. Щедро выделенный им Вакандой межконтинентальный транспорт имел просторный грузовой отсек, рассчитанный на небольшую десантную группу, поэтому двоим при большом желании здесь можно было даже разместиться с комфортом лежа. — Тем или иным образом всё закончится раньше, чем растущий живот станет невозможно скрывать от тех, кто, поверь, сам не захочет знать подробности. — Слепота и разведка — понятия несовместимые, и в святую бескорыстность Смирновых я не верю, — Баки вытащил из-под бедра многострадальный планшет, который едва не раздавил, и тот мгновенно вспыхнул в воздух проекцией экрана, требуя идентификацию. Диана отсканировала свою биометрику и тут же полезла в настройки безопасности для внесения нового элемента. Баки сомневался в необходимости, но глупых вопросов задавать не стал, молча следуя инструкции на отдельно всплывшей проекции. — Ни о чем из этого, — Диана окинула взглядом джет, не заостряя внимание ни на чем конкретно, но имея в виду всё в совокупности, — они не просили ни прямо, ни иносказательно. Но я не люблю быть должной, а это шанс, скорый, неожиданный и пока лишь вероятный — вернуть им долг. — Это какой-то замкнутый круг, не находишь? — не глядя и не вчитываясь, Барнс просто вывел информацию на плоскость голограммы. — И он вроде бы замкнулся после Кроноса? Отец не вытащил меня, расплачиваясь за целительные свойства «сыворотки» в прошлом, сын с внуком вытащили тебя в настоящем. Жизнь за жизнь, не считая всего остального, что было сделано руками Мстителей ради спасения Стива, а не ради России и её разведки, — Баки помолчал, обдумывая сказанное, и резюмировал: — Я не то чтобы намерен делить лавры, но если русским кто-то и остался должен сверх уже уплаченного, так это я, — Баки предупреждающе поднял ладонь, не позволяя Диане возмутиться. — По личной инициативе. Так-то они дважды приложились к делу. И за самоволку в Сирии я добыл достаточно любопытной информации, которую намерен был оставить при себе. Но теперь понимаю, что она вполне потянет на мою искреннею благодарность Смирнову. За тебя, — Баки распластал бионическую ладонь на собственном бедре, борясь с желанием сжать кулак. — И я даже не спрошу, зачем на самом деле ему это было нужно. В первый раз и, особенно, во второй, когда, казалось бы, долг уже был погашен. Хартманн поперхнулась словами протеста, единовременное количество которых явно превышало возможности доступной для понимания устной речи. — Баки, ты не… — Равно как и ты ничего им больше не должна! А даже если, — Барнс резким движением пальцев вывел вперёд голограмму — простой портретный снимок, сделанный с учётом требуемых параметров: прямой взгляд «в камеру», армейская стрижка, нейтральный фон — какие обычно подшивались в личные дела с грифом «Секретно». — Этот парень до сих пор жив только благодаря тебе, и если русские не дураки, а мы с тобой прекрасно знаем, что они не дураки, они смогут использовать время, что ты для него выиграла, с максимальной пользой. Вполне тянет на «бонус», покрывающий с остатком все гипотетические долги. Мысли ещё бились о черепную коробку: о том, что это не имеет смысла; о том, что всё закончилось или это придется закончить через силу — контрольным выстрелом, рубящим ударом на отсечение, чтобы больше не возвращаться ни под каким предлогом; о том, что сколько бы они ни отдавали, тем, кто пожинает плоды их деятельности, всегда будет мало, и сторона лояльности здесь не важна. Русские, американцы, сирийцы, евреи… Пока они по-отдельности или всем скопом будут знать, что кто-то живой и дышащий способен выполнять лучше работу их лучших, они не успокоятся. Мысли бились, как бойцы без правил на залитом кровью ринге, пока Барнс смотрел в полупрозрачное лицо одному из таких «лучших» и точно знал, в чём между ними разница, кроме сторон, идей и Родины, на службе которой безликие и безымянные, прозванные агентами, отдавали свои жизни, часто не возвращаясь домой даже частями. За месяц он выполнил задание, что десятеро таких как вот этот, с голографической проекции, выполняют иногда годами. На этот раз даже не будучи под кодами по приказу для власть держащего, а целиком по собственной воле и инициативе. Он жив, здоров, с ним рядом любимая и… он свободен, вольный сам решить, что делать со всей добытой информацией, узнанной правдой и последствиями, что будут греметь гораздо дольше, чем оружейный салют над могилой этого… Самаэля? Имя, на которое Барнс всё-таки позволил себе взглянуть, оказалось столь явно не русским, что даже на псевдоним подставной личности тянуло с трудом. Слишком уж очевидно оно выбивалось из всех шаблонов. При всём этом именно оно чертёжной кириллицей значилось в отсканированной странице личного дела, рядом со вполне русской фамилией и очевидно же русским отчеством. — Котов Самаэль Николаевич? — прочел Баки вслух, не скрывая вопросительной интонации. Удивить его, разменявшего вторую сотню, мало что было способно и уж явно не имя, но звучало подобное сочетание нетривиально, как для разведчика, учитывая национальность и досье ближайших родственников — русских в энном колене. «Родился двадцать шестого апреля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, в городе Истра Московской области…» — У его родителей, видимо, было на редкость живое воображение, — Диана тапнула пальцем на файл, который уже давно отпечатался на изнанке её век и не мог содержать в себе ничего принципиально нового. Родился, учился, отличился, был удостоен… В личном деле имелись детские фотографии и упоминалось о сломанном в трехлетнем возрасте мизинце на левой ступне, но не значилось никакой информации о том, что он был женат. Это Смирновым и их поисковым гончим пришлось узнавать ретроспективно, не слишком радуясь вскрывшимся фактам, потому что, как и подозревала Хартманн, наличием жены дело не заканчивалось. — С ней нужно будет встретиться, — движением пальцев по воздуху Диана увеличила изображение — не постановочное, оттого характерно смазанное и зерненное при съёмке на расстоянии и в движении. С него на них смотрела молодая кареглазая женщина, запечатленная с детской коляской на заснеженном фоне блочной пятиэтажки, судя по сопроводительным комментариям, расположенной в спальном районе на окраине Москвы. Смирновы зияющих дыр в своих информационных сетях очень не любили, особенно дыр, связанных с личным составом и госбезопасностью, поэтому латали их быстро и добросовестно. Досье, актуальный адрес местонахождения и даже метрика с роддома у них, наверняка, уже были, только делиться всем этим сомнительным богатством с Хартманн они не спешили. По крайней мере, дистанционно. — Его дело и все возможные факты, до которых реально было дотянуться на расстоянии, мне уже известны. Но этого мало. Мне нужно больше. Гораздо больше. Убедившись, что опознает цель в час-и-пиковой толчее в вечернем освещении и в снегопад, Барнс свернул экран с фотографией. Позже. Все это понадобится намного позже. Сначала ему предстоит встретиться лицом к лицу с людьми, опосредованно связанными с его прошлым, которым нежданно-негаданно он оказался обязан куда большим, чем мог себе представить, ни чем при встрече не выдав ни свои сомнения, ни съедающие поедом подозрения, ни засевшие где-то на уровне с кодом Зимнего глубинные и ничем неискторенимые страхи. — Баки? — вырывая его из задумчивости, Хартманн тронула пальцы бионики, что тут же непроизвольно стиснулись в кулак. Сам Барнс неопределенно качнул головой. — Подумал вдруг: что было бы, если бы какие-то неизвестные в сороковые разыскали бы моих стариков, чтобы сообщить им, что я ещё жив, хотя это ненадолго и у них нет ни единого шанса меня увидеть. Смогли бы они найти в хаосе неверия и эмоций ответы, которые понравились бы тем, кто задавал вопросы. — Думаю, если бы они понимали, что от их ответов зависит твоя жизнь, они бы постарались, — Хартманн отшвырнула окончательно исчерпавший свою полезность планшет, и тот жёстко приземлился в одну из приоткрытых сумок. — В любом случае, я рада, что ниточки связей у Советов в то время были не такими длинными. — А что насчёт времени нынешнего? — Баки не знал, зачем начал и продолжает этот бессмысленный разговор, но всё же он казался лучшей альтернативой молчанию на фоне обуревающих его мыслей. — Если ничего не выйдет, то мы отберём у этой женщины последнее, что у неё осталось — надежду. — Но дадим знание вместо неопределенности. Разве это не справедливый обмен? Разве… — она осеклась, запретив себе продолжать, ведь никто никогда уже не узнает, что было бы, если. — В любом случае, сначала я стану говорить с ним. А дальше посмотрим, как много вопросов останется. Если бы всё было так легко и если бы настал однажды такой момент, который развеял бы разом все вопросы и всю бесконечность существующих сомнений. — Семьдесят лет спустя и получив ответы на такие вопросы, которые даже невозможно перевести в вербальную форму, — Баки поднял голову, настойчиво ища пересечения взглядов. — Ты можешь уверенно сказать, что не сомневаешься? В выборе… в мою пользу. Смотреть в глаза было невыносимо, отвернуться — невозможно. Он держал её взглядом прочнее, чем металлической рукой, пальцы которой медленно скользили по щеке, привычно холодя кожу — лишь едва касаясь, не удерживая. Он не принуждал её к ответу и, в общем, не ждал его, зная, что вопрос далек от риторического. Задав его сейчас, он лишь давал понять, что сомнения будут всегда. И это нормально. Не было их разве только у Черепа, и где он теперь? Вместе со всеми своими грандиозными идеями и далеко идущими планами. — Я никогда не… Но Барнс не хотел слышать ответ, не раньше, чем сможет внятно дать его себе сам, поэтому поспешил заглушить её шёпот поцелуем. Когда им ещё вот так свободно удастся — непонятно, а Баки жизнью не раз научен был ловить момент. Вот он и ловил, предпочитая не строить догадок о том, что будет дальше — застенки пыточных, умело спрятанных в вечных сугробах, больничный коридор или всё вместе взятое. В то время как он сам — внезапно по эту сторону экрана и двери с электронным замком, рядом с «палачами». — Кофе? — в боковом зрении, направленном сразу в несколько широкоформатных мониторов, возник обхваченный пальцами высокий белый стакан с держателем из гофрированного картона, и если бы Барнс не имел намерения на хоть какую-нибудь адекватную коммуникацию, он бы отмахнулся от навязчивого радушия, как от мухи. Вполне вероятно, его бы даже поняли. — Пара минут тишины и сосредоточенности на происходящем, — Баки кивнул на экраны, — мне пригодилась бы сейчас больше, но спасибо, — взглянув на младшего Смирнова, он перехватил протянутый стакан бионическими пальцами. Свою руку, как и свободное владение русским он обозначил на заре знакомства и скрывать теперь смысла не видел. — Парень в курсе, что камеры в его апартаментах пишут даже в сортире? — кинув взгляд на один из погашенных экранов, Барнс приложился губами к стакану, глядя поверх на центральный монитор, дающий панораму происходящего в другом помещении. — Именно та отключена, — прозвучал с задержкой в секунду бесстрастный ответ. — И вы ни разу не включали её с тех пор, как он вернул себе способность самостоятельно справлять нужду, тут же наглухо закрывшись ото всех на час-другой? — Откуда ты?.. — От верблюда, — Баки погонял во рту терпкий, обжигающий слизистую глоток на удивление приличного напитка и уточнил, не глядя: — И как? В итоге сам вышел? Или выволакивали силой? Смирнов ответил многозначительным молчанием, а Барнс, в очередной раз обведя цепким взглядом палату, насколько позволяли ракурсы задействованных одновременно камер, бесстрастно, в тон голосу Дианы, звучащему из динамиков, заметил: — Будьте людьми, верните на место дверь. Дальнейший разговор, если таковой планировался со стороны Смирнова, ожидаемо не клеился, что дало, наконец, Барнсу возможность погрузиться в происходящее от него через пару дверей влево по пустому коридору, под прицелами пишущих двадцать четыре на семь камер. Если бы он настоял, вряд ли кто-то бы смог воспротивится его физическому присутствию там, рядом с очередным и не последним на веку списанного бойца доктором в белом халате. Если бы от этого на выходе получилось бы больше пользы, нежели вреда. Объяснить присутствие Дианы, даже вывалив неосторожно всю правду-матку, было куда проще, чем мутного хмыря с металлической хваталкой, попутно преврав в три короба. Форсировать события Баки абсолютно точно не собирался. Как и возвращаться в больничную палату с трижды клятым электронным замком и мягкими, но прочными фиксаторами на подлокотниках современной до последнего винтика койки. Не успел Барнс самому себе доходчиво обосновать вполне легальную и никак не связанную с пытками необходимость их наличия для пациента в нестабильном психическом состоянии, как ему под руку — правую, живую — очень аккуратно и ненавязчиво подсунули планшет с прикрепленным сверху на большую скребку листом А4 и вставленной в держатель ручкой. На листе — перечень вопросов: от вполне обычных, детских и откровенно глупых, до непонятных, неуместных и унизительных. Самых разных. Баки таких видел-перевидел столько, что мог для каждого конкретного в бесконечности вариаций расписать психологическую подоплёку, с которой тот или иной был задан, чтобы выяснить, вытянуть из подсознания правду, которую по какой-то причине отказывалось выдавать сознание. — Если тебе есть, что сюда добавить или, наоборот, убавить… Не дожидаясь окончания просьбы, Барнс вытащил ручку и под последним напечатанным вопросом: «Верующий ли вы человек?» — накарябал крупным книжным почерком:

«В ы й д и».

За долю секунды обдумав, как это выглядит, ниже дописал:

«П о ж а л у й с т а!»

На самом деле, Барнс искренне ожидал быть посланным, поэтому немало удивился, когда младший Смирнов молча ретировался, прикрыв за собой дверь и тем самым оставляя Баки наедине с предназначенным другому психологическим тестом, один на один с демонами прошлого, сыто взирающими на него с плоскости экрана и довольно шепчущими: «В этот раз там не ты. Но ты бессилен так же, как все они были. Они так же сидели и так же смотрели, думая, что оставить дверь в сортир — это их посильный способ сделать хоть что-то». Где-то на середине буксующего, в очередной раз зашедшего в тупик диалога Диана бросила цепкий взгляд прямо в камеру, и Баки принял это как просьбу хотя бы на время прекратить душевно-психологическую порнографию. Всё, что ему нужно знать, он узнает через пару часов или раньше, как только они останутся наедине. Всё, что ему знать не нужно, его воображение додумает само без всяких камер с кучей ракурсов, не заглядывающих бедолаге разве только в задницу. Но для этого у русских имелся целый штат высоколобых специалистов широкого профиля. И в нынешнее время, если верить листу назначений, для своих манипуляций они даже пользовались обезболивающими. В итоге Барнс замьютил звук на динамиках, свернул трансляционные окна и, проверив возможности доступа, полез в сеть искать приличное место для ночлега. Но всё это машинально, мыслями он был далеко, мыслями он был там, где единственная доктор в белом халате, которую он никогда не тронет, но за которую положит трупом любого, пыталась помочь… не ему, начав знакомство словами, отпечатанными на его — Джеймса Барнса — подкорке:

«Доброе утро, солдат».

— Доброе утро, Самаэль. На Хартманн с опозданием на добрых полминуты расфокусированно уставились заспанные глаза с болезненно осунувшегося, желтушного лица. — Хорошая шутка, док, — шипелявя отсутствующими передними зубами, хриплым со сна голосом приветствовал гостью узник палаты. — И я Сэм… Я же просил, — спокойно, в первые мгновения между прерванным сном и явью, должно быть, не осознавая и не делая разницы между привычным узнаваемым лицом и совершенно новым. Но необходимые секунды прошли, обыденная до тихой затаенной ненависти реальность встала на привычные рельсы, и вслед за осознанием различия пришла настороженность, затем — паника, и до сих пор непослушные пальцы обхватили перила кровати. В зрачках на фоне жёлтых склер загорелось узнавание, свистя меж сухих губ вопросом: — Вы?.. — Меня зовут Диана, — Хартманн представилась вместо прямого подтверждения. — Приятно, наконец, познакомиться лично, Сэм. Доктор Кузьмина ненадолго пустила меня к вам повидаться. Предварительно уверившись, разумеется, что я не намерена баловать вас внеочередной дозой. О том, что русский солдат её запомнил по тем агоническим вспышкам сознания, что связывали их прежде, ей уже сообщили. Как и о том, что он неоднократно спрашивал о «женщине, забравшей кулон», и о том, что ему показали изъятую с сирийской базы запись её короткой, но зрелищной расправы над Суфаром. Мозгоправы тем самым рассчитывали определить степень посттравматической агрессии, способной в последующем трансформироваться в фиксацию на мести. А спровоцировали истерику — парень сначала хохотал взахлёб, пока оставались на это силы, потом рыдал, а на последовавший под занавес провокационный вопрос: «Хотел бы он оказаться на месте убийцы и отомстить своему мучителю?» — ответил: «Она это провернула круче, чем смог бы я в своей лучшей форме». Мозгоправы, если верить заключениям, так и не пришли к единой интерпретации подобного ответа, а для Хартманн он стал первым, хоть и довольно сомнительным, плюсом в колонке «за». Он не захотел воскресить Суфара, чтобы собственноручно протащить через ад, через который сам прошёл по вине ублюдка. По крайней мере, не огласил подобного желания вслух. А право порадоваться насильственной смерти своего палача парнишка имел, что бы там не считали психиатры в соответствии со своими оценочными шкалами. — Я и от «очередных» доз не в восторге, но у дока на этот счёт свое мнение, а моего здесь не особо спрашивают. Что взять с наркомана… Если бы Хартманн не умела считывать интонации и всё, что за ними скрыто, она бы задала следующий логично вытекающий вопрос: «Устраивает ли вас такое положение вещей?» Но Кузьмина и Смирнов-младший уже ввели её в курс, каждый со стороны своей специфики, так что она знала: пациент палаты номер один вполне адекватно осознает как складывающуюся вокруг себя реальность, так и свою в ней роль: предшествующую, нынешнюю и вероятную дальнейшую. Подметив пустые петли в проёме, красноречиво демонстрирующем санузел с мёртвым глазком камеры на стыке стены с потолком, Хартманн кивнула на придвинутый спинкой к стене стул, про себя подивившись, что тот не привинчен. — Я присяду? Мужчина неопределенно повел жилистыми плечами, на которых больничная рубаха висела как на вешалке. Он явно привык, что его мнение имело примерно тот же вес, что и мнение любого из немногочисленных предметов мебели в палате. Бросив взгляд в мигающую точку камеры над кроватью, Диана оседлала стул спинкой вперёд, максимально отходя в своём поведении от классического шаблона в диалоге «врач-пациент». — Насколько я успела понять, Елена Витальевна достаточна прямолинейна в своих суждениях. Поэтому уверена: она доступно объяснила вам, что отсутствие адекватной заместительной терапии спровоцирует героиновую абстиненцию и общий откат нынешнего стабильного состояния, который вы рискуете не пережить. — И я был всецело согласен с таким раскладом до тех пор, пока мне было, что говорить. По делу, — он запнулся, резко вдохнув поглубже и словно бы очнувшись, попытался стереть малейшие проблески эмоций с лица. — В беседах, на допросах… Я уже сказал куратору, что дальнейшей пользы от меня ждать не стоит. Хартманн помолчала, оценивая правильность следующих своих слов с позиции незавидной ситуации, складывающейся вокруг этого человека. В конце концов, такие максимально провокационные ответы сейчас ей нужны были больше, чем его шаткая вера в то, что плен и необходимость из последних сил держать барьер остались позади. — И вас ничуть не задевает факт, что враги от вас хотели получить информацию, которой вы даже не располагали? А теперь свои же хотят знать, как много вы сказали? — Задевает? — собеседник впился в неё взглядом коршуна на добычу. Злость была в этом взгляде, но другая — здравая, холодная. — Мы разве в школе? В учебке? Где толкают плечом в коридоре и устраивают темную после занятий. Я вас умоляю! Разведка не детский сад. И мы не дети, мы солдаты. Все не могут знать всё, это небезопасно. Основной принцип — фрагментация информации. И если сирийское шакалье взяло в оборот не того языка… что ж, этому я могу только порадоваться. Иначе они бы своё получили. Ни слова, ни намёка о том, чего на самом деле хотели от него пленители. Держаться до последнего, прежде чем тебя неизбежно сломают и содержимое сознания вывернут наизнанку — это одно. Но пытаться удержать лицо, когда тебя уже сломали, когда в крови химии больше, чем самой крови, дома, в безопасности всё ещё пытаться отсеивать друзей от врагов, зная, что «друзья» же следят за каждым словом, каждым вдохом, не испытывая при этом искренне человеческой ненависти ко всем и вся — совершенно иной уровень. — Прежде чем вы увязнете в анализе всего того, в чём могли бы мне проговориться, обозначу: я здесь совершенно не затем, чтобы вас допрашивать. Хотя Александр Михайлович, надо полагать, был бы рад применению исподволь и этих моих навыков. Однако он знает, что я здесь только для того, чтобы обсуждать ваше здоровье, Самаэ… Сэм. Молчание было долгим, но необходимым, Хартманн не собиралась его прерывать. Постепенно придя в своей голове к каким-то одному ему известным выводам, мужчина на больничной койке улыбнулся, не размыкая губ — скованной, зажатой, но искренней, касающейся глаз улыбкой. — Я рад, что вы работаете на нашу разведку. — В самом деле? Улыбка сползла с лица куда быстрее, чем на нем появлялась, а мысли за маской на измождённом лице с новой силой понеслись дальше, строя новые логические цепочки, делая неутешительные выводы из того, что он уже успел наговорить и какие последствия уже имели место. — О здоровье или что там у меня от него осталось я точно не скажу вам больше, чем вы уже прочли в моей медкарте или узнали от доктора Кузьминой. Сижу на игле, без трансплантации печени загнусь самое большое через дней десять, с трансплантацией — лет через пять. Это если выдержат почки, а с моей удачей я бы на успех не ставил, — и он вдруг ободряюще ей подмигнул, дёрнув углом рта в подобии на легкомысленную усмешку. — Со мной тут до сих пор возятся, только чтобы понять, каких размеров дыру предстоит латать в разведывательном аппарате после моего фиаско. И скольких ещё раскрыли и… раскроют… после меня. Бесшумный кардиомонитор, к которому тянулся единственный провод от прищепки пульсометра, частил зигзагом, цифровое значение стремительно приближалось к сотне. — Поэтому вы с завидным пессимизмом торопитесь на тот свет? Чтобы не столкнуться с последствиями? — Не вам… рассуждать о последствиях! — впервые с момента её появления в палате голос собеседника окреп едва не до крика, руша с явным трудом удерживаемый барьер спокойствия и контроля. Но тут же на резко ожесточившемся лице мелькнуло сожаление, и мужчина порывисто отвернулся, торопясь скрыть мимику. — Прошу прощения! Но ведь это именно вы меня вытащили… И вытащите, я уверен, ещё многих, кого после меня… — Это не моя обязанность, Котов. И я не стану обсуждать Сирию ни в контексте лично вас, ни в любом другом. Меня куда больше интересует, — нырнув рукой за горловину хирургички, Хартманн вытянула наружу цепочку — ту самую, с кулоном в виде птицы с человеческим лицом, — это. Рука мужчины дёрнулась в хватательном рефлексе, но зависла в воздухе, тело напряглось и подалось навстречу, но он замер, глядя перед собой глазами человека, которого от смертной казни отделяла одна не выкуренная сигарета. Губы беспомощно разомкнулись и сомкнулись, цифра пульса продолжала расти, отсчитывая мгновения до того, как у Кузьминой иссякнет терпение, и она явится сюда, будучи в своём праве выставить Хартманн вон. Хотя, если речь неоднократно заходила о допросах, Диана была уверена, что её пациенту устраивали эмоциональные качели куда более экстремальные, с куда меньшей заботой о последствиях. — Я имею право это не обсуждать, — впервые за время беседы клиент столь явно пошёл в отказ. — Безусловно. Ровно такое же, как и не сообщать законной жене, что вы живы. — До операции! — снова несдержанный крик, насколько позволяли не до конца восстановленные голосовые связки. — Я не хочу! — пауза. Вдох носом, медленный выдох ртом, всё, как по учебнику — и пульс неуверенно, по значению за раз — пополз вниз. Вдох-выдох. И снова. — Не хочу её обнадёживать. Не пока я… одной ногой в могиле. Простите, я… — мужчина крепко зажмурился, надавив на лицо дрожащей ладонью. — Почитайте протоколы допросов, там всё есть. Про кулон и… про всё. — Про роспись накануне последней командировки, про то, что дежурный не просмотрел паспорт, прежде чем принять на хранение, про то, что собирался обо всём доложить и всё оформить, как полагает, по возвращении. Нет ни слова о том, не брак ли это по залёту — за день до отъезда. Хотя в подобном случае эта штуковина вряд ли оказалась бы у вас на шее, на задании под прикрытием в чужой стране, а позднее — трофеем в кабинете Рияда Суфара. Не так ли, Сэм? Череда перестукиваний в дверь с обратной стороны заставила завсегдатая палаты дернуться как от удара и напрячься как под током, когда мозг уже совершенно не контролирует ситуацию и расслабиться невозможно. Кто-то — кроме Баки некому — кодом Морзе отстучал английское «Stop». Минутой позже, не обременяя себя предупреждениями, вошла Кузьмина, и её лицо за очками-лисичками отражало профессиональную отстранённость. Ни осуждения, ни одобрения. — Вы просили полчаса, Диана. Они истекли десять минут назад, и если прямо сейчас вы не хотите поменяться со мной ролями, — она глянула в её сторону, давая понять, что уполномочена уступить свою должность по первому требованию, если это означало также и полную передачу ответственности за пациента, — я прошу вас оставить в расписании моего подопечного время на необходимые медицинские манипуляции. Смерив пристальными взглядами поочередно обоих присутствующих, Хартманн сняла через голову цепочку и положила кулон на тумбочку у кровати. — Быть может, завтра, — она ответила на вопрос Кузьминой. — До свидания, Самаэль. Щёлкнул магнитный блокировщик замка, зажигая красным индикаторную линию. Диана прислонилась лбом к холодной стальной двери и прикрыла глаза, оттягивая мгновения, прежде чем обернуться. Меньше всего ей хотелось смотреть сейчас в родные глаза. А больше всего — нацепить на кого-то из Смирновых больничную робу и заснять обзор триста шестьдесят, как они справляют нужду в сортире без двери, размножив запись через локальную сеть на рабочие компы всего здания. И ведь она прекрасно понимала, с какой целью это было сделано, зачем замки, фиксаторы, беседы и допросы… Смирновы делали свою работу — разгребали Авгиевы конюшни одной из самых грязных организаций в стране — и делали это не морщась и не размениваясь на сантименты. Но проще от этого понимания не становилось — лишь горше и гаже. Потому что решать предстояло не им.