Я не участвую в войне...

            Голос в гарнитуре довел их от джета до места на самом нижнем из подземных уровней объекта, где за очередной закрытой дверью обнаружилось что-то вроде предоперационной. На скорую руку оборудованное подобие на таковую. Там экстренно готовились к предстоящему оперативному вмешательству, а молчаливые сосредоточенные медсестры помогали экипироваться хирургической бригаде. По крайней мере, такой расклад легко угадывался Хартманн, пока ею же не оказался нарушен. Кузьминой уже не было, так что на её авторитет в объяснении появления двоих посторонних уповать не приходилось. Может, оно и к лучшему. Меньше на выходе получится установить связей между участниками происходящего, если кому-то станет не в меру любопытно. — Все те же лица, те же люди, — протянула Диана, скользнув взглядом по оставшимся и к собственному внутреннему удовлетворению понимая, что знает и, что гораздо важнее, одобряет стоящего перед ней кандидата. — Тоже не задержался в теплых краях, а, Соловей? — сгружая кейс на стол, она подмигнула знакомцу. — Срочно перекомандировали. По личному ходатайству, — откликнулся тот из-под маски, в сочетании с закрывающей лоб линией чепца оставляющей открытыми только глаза. — Как будто в стране анестезиологи перевелись. Хотя… — он окинул обоих ворвавшихся в помещение настороженным, но отчасти даже задорным взглядом, предвосхищающим веселье. — Кажется, теперь понимаю, зачем понадобился я. — Надеюсь, нет. Как и я предпочту не понять, откуда у тебя тогда нашлась для меня заветная ампула «сыворотки правды», — не теряя времени и давно начисто лишённая стеснения перед кем бы то ни было, Хартманн начала раздеваться. Квартиру они покинули в том, что успели на себя натянуть до команды «Код синий», и теперь это здорово сокращало предстоящий процесс переодевания. — Как много тебе сказали? — имея все же толику уважения к чужому пониманию личных границ, обнажая верх, Диана повернулась лицом к Баки. Судя по смурной морщинке меж бровей, того явно не восторгала подобная откровенность и собственная перспектива светить особенностями анатомии перед совершенно лишними свидетелями, но толстовку он скинул без лишних вопросов в два движения, одним из которых рванул вниз молнию. — Буквально ничего, — отозвался явно озадаченный поворотом событий и галопирующей скоростью их развития Соловьев, больше всего на свете мечтая в этот момент ослепнуть, и жалея, что не поторопился ретироваться отсюда минутой раньше. Никаких бумаг о неразглашении он не подписывал, оттого становилось вдвойне паршиво. Одно дело — пересечься с кем-то, подозрительно похожим на легендарного Зимнего Солдата на территории, где его присутствие вопросов не вызывало и было вполне объяснимо. Совсем другое — увидеть этого… сверхчеловека буквально нагишом на пороге явно не предназначенной широкому кругу операционной. На мысли это наталкивало совсем уж скверные, заставляя шестерёнки в голове вращаться на сверхзвуке, экстренно вспоминая всё, что он знал и не знал о физиологии суперсолдат. — Вы же не для… — Расслабься, — успокоил Барнс, точно угадывая ход чужих мыслей, а заодно опознавая этого парня, как одного из халатов, точнее по современной моде — одного из костюмов, который занимался Котовым ещё в Алеппо. — Мне твои услуги перестали быть полезны лет за двадцать до того, как ты родился. Пересекались они мельком единственный раз, в неприлично схожих обстоятельствах, на пороге операционной, где среди прочих коллег по ремеслу «разноцветная шапочка» зарекомендовал себя ушлым, расторопным и не пиздливым под руку. Неплохой набор базовых характеристик как для кого-то едва знакомого, из профессии, к которой Баки испытывал наименьшую лояльность. Обе перепуганные медсестрички с оленьими глазами вжались в дальнюю стену, давая понять, что вменяемая помощь от них закончилась на вменяемых же нуждающихся. Сделав скидку на то, что если бы ни срочность уровня «нужно было ещё вчера» организация этого бардака была бы сильно лучше, Хартманн показала им на выход, ничего не требуя. Она умела экипироваться вовсе без ассистирования, как собственно и оперировать, а тут у неё, не переступая порога, уже имелись две пары компетентных рук и целый один башковитый анестезиолог. Тот, который сначала делал дело, а потом удовлетворял здоровое любопытство. — Котова помнишь? — ныряя руками в рукава, Диана повернулась, координируя свои движения с Баки таким образом, чтобы она завязывала на нем одноразовый халат с одной стороны, в то время как он на ней — с другой. Потом они поменялись. — Захочешь забыть — не получится, — двусмысленно буркнул Соловьёв, чувствуя себя всё больше не в своей тарелке рядом с этим отлаженным до сверхъестественного взаимодействием двух людей, которые будто каждый день занимались одеванием друг друга по секундомеру. И намыванием. Рук. С педантичностью, знакомой только практикующему хирургу. Он в том госпитале, посреди сирийской пустыни успел это заметить, но там у него ещё был шанс обознаться, списать на мираж от запары, в котором новые лица, одно страннее другого, мелькали слайдами диафильма. — Только не говори… — рот за маской без участия сознания округлился большой буквой «О», взгляд сам метнулся к наглухо закрытой двери между помещениями. — Мать моя женщина, так это его показатели в вводной были?! Степень срочности была настолько абсурдной, что Соловьев только выписку истории электронным файлом и получил, не имея возможности увидеть пациента воочию до того, как зайти в оперблок, чтобы что-то там с ним делать, думая, соображая и решая по ходу пьесы, без подготовки. — Ну вот, а говоришь, «буквально ничего», — Хартманн удовлетворенно хмыкнула, стоя с поднятыми руками, затянутыми в два слоя латекса, и готовясь нырнуть лицом в любезно удерживаемую для неё маску. — Будет славно, если ты его для меня подготовишь. В последний раз, по старой дружбе. А после доступно объяснишь моему ассистенту, — она подмигнула Барнсу, почти нежно «чмокнувшему» её за ушами отпущенными с пальцев резинками маски, — за какими показателями следить. — А после выйду, тихо прикрыв за собой дверь? — лишний раз на «ассистента» Соловьев предпочел не смотреть, зная, что более похожим на хотя бы поверхностно разбирающегося в медицине живой и здравствующий ветеран Второй мировой от этого не станет. — А ты догадливый, — ответил за Диану Баки, ещё не надевший маску и занявшийся повторным тщательным намыванием рук, прежде чем закончить облачаться. — И смиренно возьму на себя ответственность за ошибку, повлекшую по неосторожности смерть пациента? — мысли, определенно, несли его куда-то не туда, всё ниже по течению, и от этого только сложнее было остановиться. Этих двоих на пороге оперблока он уже видел. Краем зрения, пытаясь при этом под крики: «Качай!» — вернуть того же Котова с того света. Это был впечатляющий опыт. Но не то, чтобы он мечтал его повторить вот так — с Зимним Солдатом в хирургичке вместо броника. — Много слов, — отбрила Хартманн не то смелый вопрос, не то всё то, что за ним последовало цепочкой бессловесных умозаключений. — Автор твоего «личного ходатайства» тебя случайно не заждалась? Понятливо пятясь к выходу, точнее, входу в операционную, Соловьёв всё же послал ей удевленно-настороженный взгляд. — Ты её протеже. Кузьминой. Только за недостаточностью информации я пока не решила: просто талантливый бывший студент или сын с фамилией отца, — и прежде чем он вошёл бы спиной в двойные распашные двери, бросила: — С учётом состояния клиента, мне нужен хирургический наркоз не глубже второго уровня по Гведелу. Она специально подобрала время сказать это таким образом, чтобы у Соловьева не осталось шанса спорить. Не одной ногой за порогом. Там же собрались и остальные нежелательные зрители, и с Баки наедине у неё оставалось время, четко высчитанное до секунд: отменить защитную биометрику на контейнерах, прервать цикл воспроизведения, подтвердив свою готовность нести ответственность за вероятные последствия, подготовить содержимое к извлечению, переглянуться, имея возможность напоследок коснуться друг друга только взглядом. Баки не должно было быть здесь. Это не укладывалось в картину её мира — того мира, где между ними существовали четко обозначенные роли врача и пациента, того, который безвозвратно сгинул вместе с Черепом под радиоактивными руинами Кроноса. А в мире, что восстал из руин новой жизнью внутри неё, Баки не могло здесь не быть. И этот факт выбивал её из колеи ровно настолько, насколько же успокаивал, внушая уверенность. С ним рядом она не ошибётся, даже если каждый вокруг посчитает иначе. С ним она не перейдёт черту, за которой её можно будет остановить только выстрелом на поражение. Взявшись обнаженной бионикой (прятать вибраниум в латекс не имело никакого практического смысла) за передвижной стол с одной стороны, той, что была ближе к дверям, Барнс толкнул их, по примеру Соловьева, спиной, и первым переступил условную границу, своим появлением переключая внимание посвященных и обозначая расстановку сил. Хартманн же с порога нашла глазами сначала Кузьмину, затем — упакованного по режиму младшего Смирнова, что после её отдыха в здешнем однопалатном санатории было более чем ожидаемо, после чего объявила для остальных собравшихся, один из которых, стоя ко входу спиной, возился с донорской печенью: — Всех, кто видит меня впервые, попрошу на выход. Вместе с этим, — она указала на донорский орган. — На вашем рабочем столе, Елена, я оставила данные кандидата, которому эта печень нужнее. Если поторопитесь, — Хартманн задержала недвусмысленный взгляд на незнакомом лице, точнее, глазах в щели между маской и чепцом, столь удачно сводящей к минимуму процесс опознания. — Успеете доставить до того, как она окончательно станет непригодной. В повисшем неловко-непонимающе-возмущенном молчании, потрескивающем в резко ставшем слишком душным воздухе, раздался спокойный и уверенный голос Смирнова, застывшего часовым на границе зоны абсолютной стерильности. — Выполнять. Андрей, найдёте упомянутую информацию на другого рецепиента и дальше действуйте согласно протоколу. Полина, а вы, уходя, закроете наружные двери за собой на замок, ладно? Никита… — Уйдёт, когда загрузит пациента. Он нас и закроет, — Хартманн подмигнула Соловьёву и повернулась ко всем немногочисленным оставшимся спиной, лицом — к столу. — Приборы во мьют, данные последней биохимии и витальные показатели на проекционный экран, — ловким движением кисти она вывела соответствующие голограммы с позаимствованного у Баки кимойо прямо на стену в головном конце стола. — Нам предстоит экстерпация печени полостным методом, господа. Пораженных выдохов и взрыва коллективного недовольства не последовало лишь потому, что за последним «лишним» дверь закрылась несколько мгновений назад. В озвученной формулировке, учитывая происходящее, абсолютно не так было всё, начиная с критически недостаточного количества квалифицированных специалистов для подобного вмешательства, весьма примерно заканчивая тем, что донорскую печень она буквально только что «выкинула в утиль». И Кузьмина стерпела подобное равноценное смертельному приговору самоуправство только потому, что имела глупость понадеяться, будто никакой операции не понадобится вовсе, потому что ведь… всё восстановится, если ввести «сыворотку». АТЭ, модифицирующий компонент… Все эти околонаучные термины, ради которых врач каждый раз шла на сделку с собой, зная, что позволяет себе слишком большую надежду на чудо, не менее мифическое, чем философский камень. — Удаление без замещения недопустимо в его состоянии и попросту невозможно в четыре руки. Он не… — Елена, мы ведь… — начал Смирнов, спеша оборвать тираду, но голос его прозвучал в разы менее уверенно, чем когда он приказал всем уйти. — Это вивисекция чистой воды, и ровно ни о чём из здесь происходящего мы не договаривались, — вряд ли отдавая себе в этом отчёт, Кузьмина встала так, чтобы закрыть собой доступ к столу, по крайней мере, с одной стороны. — Либо пересадка, либо модификация… — Дверь открыта, — констатировала Диана, в указанном направлении даже не взглянув, занятая подготовкой первого образца к извлечению из среды поддержания. — Не задерживаю. Соловей, спать должен наш больной котик, а не ты, иначе тебя я тоже не задерживаю, — она взглянула на Баки, и тот сделал шаг к анестезиологу. — Не глубже второго по Гведелу я тебе его уже не подниму, — мгновенно включился последний, предпочтя опередить новоиспеченного «коллегу» в оценке состояния тела, распластанного на секционном (Чей это нездоровый юмор? На гражданке! Где всего с избытком!) столе. — Его подготовили к медикаментозной коме, и премедикация в его крови, — поставленный перед фактом сопроводительного листа назначений, Соловьёв сквозь внутренний профессиональный и общечеловеческий протест резюмировал: — Уже приближает его к тройке. Осталось интубировать и подключить к аппарату. — Маски будет достаточно. «Она ебанулась в край? Или это без иносказаний натуральная вивисекция? — Соловьев бы спросил, если бы внутренний голос того, кто воочию видел, что вытворяла эта женщина там, где ментально здоровым делать нечего, не заткнул его на полумысли. — Маска так маска. Так-то этот парень всё равно уже не жилец». — Что это? — окончательно потеряв нить событий, а вместе с ней и призрачный контроль происходящего, Кузьмина пыталась заглянуть в контейнер из-за закрывающей его спины. Даже такой, неполный обзор находил мало схожего между ожидаемым и действительным. «Сывороткой» в самой извращенной её интерпретации это быть не могло. — Усовершенствованная регенеративная технология наших корейских коллег. Конкретно — фрагмент печени, успевший синтезироваться с момента получения мною доступа к образцам биопсии. Генетическая копия отработавшего свой ресурс оригинала, которой предстоит нарастить недостающий объем уже in vivo. Это, — Хартманн отступила с обзора, демонстрируя содержимое второго контейнера, — созданная тем же путем клеточная структура удаленной селезёнки. Образа и подобия не было, так что она из плюрипотентных клеток, универсальна. Пора бы вам было понять, коллега, — не глядя на собеседницу и на этот раз не встречая препятствий, Диана целенаправленно шагнула к столу. — Мой принцип в работе: «Все или ничего!» За иное я не берусь, — встав над предполагаемым операционным полем, развела приподнятыми руками. — Так мы работаем или треплемся? Не дожидаясь ответа, но прежде чем поставить Смирнова на место благополучно спроваженных медсестер работать принесиподайкой-нахуйнемешайкой и взяться за инструмент, она посмотрела на Баки. Молча, без лишних слов, легко способных направить воображение немногочисленных остальных иным курсом от того, который был ей сейчас необходим. И пока где-то там, за её спиной он обнажал содержимое самого важного третьего контейнера, она сдернула простыню, прикрывающую Котову не предполагаемые быть задействованными в манипуляциях ноги и пах, и жирными крестами маркера, прощупывая и отмеряя расстояние пальцами, заранее наметила цели — передние части тазовых костей с обеих сторон, дистальные эпифизы бедренных и, наконец, самая уязвимая, но между тем необходимая — грудина. И только закончив этот понятный лишь ей одной чертеж по живому, не откладывая дольше ни секунды, Хартманн сделала первое движение скальпелем, и её мир привычно сжался до алой полосы разреза, ведущего в недоступный большинству мир, который она с малолетства привыкла держать в ладони. Модификация, если усвоится, в лёгкую восстановила бы и родную печень, но истинной целью Дианы на этот раз был гораздо более обширный эксперимент, лежащий для нее вне области доказанных знаний, и он подразумевал проверку в реальных условиях, способна ли модификация приживить изначально отсутствующий орган, попутно дорастив недостающие объёмы жизнеспособных тканей. — Просто на заметку: масочный «Севоран» не предназначен для длительного купирования боли. И ваши отсосы вместе с кровью забирают и его давление… — Скорректируй медикаментозно! Елена, зажимы! Миша — гемостатическую губку! Не снаружи! Как есть, целиком прямо в полость! — вытащив из тела гигантских размеров печень и не найдя под рукой подходящей для нее ёмкости, не угрожающей измазать всё, что ещё могло считаться условно стерильным, Хартманн скинула кровящий кусок отработавшего свой ресурс мяса прямо на пол. Времени действовать по протоколам не было, да и стремления тоже. Опыт её другому научил — работать в одиночку, не надеясь, что другие угонятся, подстроятся, поймут. Помогут больше, чем помешают. — Давление падает! — рявкнул откуда-то из другого измерения Соловьёв. — Его мотор не выдержит такую резкую просадку объема крови. Нужно восполнять! «…нужно было изначально подключить к аппарату искусственного кровообращения — рутинная практика при трансплантациях», — хотелось продолжить, но слово ему и «до» не больно то давали, а сейчас он бы вовсе вякал в пустоту с нулевым выхлопом и так или иначе умирающим пациентом. — Рано, — спокойным, уверенным голосом возразил Баки, стягивая на себя жалкие крохи внимания, что еще не были отданы располосованному телу в свете хирургических ламп. И это стало последним, за что Диана позволила себе параллельно зацепиться вниманием, прежде чем то, другое измерение окончательно перестало для неё существовать, вывернувшись наружу кровавой изнанкой вен, артерий, внутренних органов и полостей, объединенных в целостный организм отсчитывающим секунды пульсом, отлаженными до автоматизма действиями и выверенными годами движениями, каждое из которых нужно было идеально вписать в отведенный биением жизни хронометраж. …Через общий разрез по белой линии добраться под грудную клетку слева, всунуть бесформенное образование из воссозданных по образцу клеток селезенки между желудком и реберным каркасом, вот так, фактически вслепую, «грязно», без четкого сопоставления тканей, без пожирающих немерено время дополнительных манипуляций. У нее не было на всю эту мельтешню лишнего удара сердца и жизнеспособности мозга без кислорода. Разбухшую губку размером и видом с ещё одну печень долой, зажимы — долой, кроме того, который на основной печеночной, и прямо в этот бассейн из крови, в последний толчок, ещё укладывающийся в ритм, как последний пазл в картину — фрагмент печени. — Джеймс, сейчас, — она сказала, накрывая рану ладонью и отстраненно наблюдая, как кровь просачивается сквозь пальцы, уже не толчками, лишь под силой инерции и тяжести. Перекрикивая ее и шум возни, заорал Соловьёв: «Нет пульса на магистральных, ЭМД!» Ему вторили беззвучно сходящие с ума мониторы контроля, а их проекция на стене коварно обманывала взгляды ритмом синусовой тахикардии — последней агонической вспышкой жизни перед неизбежным финалом. На нее Диана и делала ставку. Ее руки были в крови, обещающей вот-вот стечь до локтей, поэтому она доверила Баки все манипуляции с инъекторами — непрозрачными для взгляда и никак не обозначенными, содержащими в своих герметичных полостях очередное экспериментальное месиво Гидры, на этот раз даже не меченное флюоросцеином для визуального эффекта. Помимо уже зарекомендовавшего себя костного аспирата состоящее из биоптата ворсин хориона и клеток околоплодных вод, доведенных до нужного объема её же очищенной плазмой. Далеко не самый чистый коктейль в генетическом отношении, но другого со схожими свойствами в нужном количестве они бы всё равно получить не смогли. Не успели, не навредив при этом источнику… Содержимое последнего инъектора в нарисованную мишень на груди она все-таки ввела сама, ощутив как легко напору иглы поддалась хрупкая кость, впрыскивая, хотелось надеяться, лекарство, но, может статься, что и яд. И доза тут, вопреки заветам фон Гогенхайма, здесь ничего не решала. — Нужно бы зашить, — бросила она Кузьминой из омута внутренних рассуждений, почти безразлично, а получив в ответ отражение окровавленной себя в линзах очков и взгляд, под глубоко шокированной поверхностью полный презрительного осуждения, так же безразлично повернула голову к Смирнову. — Миша. Стежком, крестиком, хоть бантиком из изоленты. Главное быстро, чтобы наружу поменьше текло. Секционный стол был слишком высоким для удобной реанимации с позиции собственного роста — естественно, ведь он конструкционно не был предназначен для того, чтобы на нём кого-то возвращали к жизни. Да, высота регулировалась, но не под задачу. — Назад, — предупредила она Кузьмину и слегка подвинув Котова, подтянула себя на его уровень, уперевшись коленями в край столешницы, а голенями и остальной собой балансируя своё положение на столе таким образом, чтобы под нужным углом склониться над телом. — Соловьёв, наркозную маску долой, Амбу в руки. Ты дышишь, я качаю. Анестезиолог действовал куда медленнее, чем она говорила и уж, тем более, думала, очевидно сражаясь с абсурдностью ситуации и собственными убеждениями, но… действовал! Слушал распоряжения. На данном этапе это всё, что ей было нужно. Тахикардия неизбежно превратилась в брадикардию, и заветные «зубцы жизни» выстреливали вверх от прямой всё реже. — Тридцать к двум. Давай! — Диана сцепила ладони в замок над нижней половиной грудины, неизбежно пачкая кровью практически чистый участок и с первым нажатием начала вслух отсчитывать компрессии: — Раз-два-три-четыре… Под собственный монотонный речитатив она снова ускользала прочь, в то оторванное от объективной реальности измерение, где не было больше никого. Только она между телом и смертью — окончательной и необратимой, биологической. — …семь-восемь-девять-тридцать. Вдох! Она могла так очень-очень долго, ведь у тела под ней был вполне обычный скелет, а вот сама она давным-давно обычной перестала быть, она могла реанимировать столько, сколько нужно. — Раз-два-три… Пики предсказуемо взлетали вверх от прямой и даже укладывались в ритм, но лишь пока сердце качали не знающие усталости и рождённые никогда не сдаваться руки. Пока губы шептали как одержимые, с запрограммированной точностью отсчитывая нажатия между вдохами, но не общее их количество и продолжительность. А Баки смотрел на всё это, будучи пассивным наблюдателем, и не мог выкинуть из головы никак не вяжущееся с действительностью представление, как эта самая женщина, не реагирующая ни на что и ни на кого вокруг, окровавленная и в неестественной позе, точно также одержимо откачивала когда-то… его. — …Девять-тридцать. Вдох! — У него запас прочности ребер не резиновый, — пропыхтел в маску Соловьёв, как будто всё прошедшее время сам беспрерывно качал, а не механически нажимал на мешок четыре раза в минуту. — Всё, — он выплюнул загнанно. — Там у него уже месиво. Остановись! — Вдох! Она рявкнула так, на долю секунды огрев воистину безумным взглядом, что мужчина послушался, автоматически повторив прежнее действие, но теперь исключительно из здравого опасения за свою жизнь, а не из-за веры в успех. — Раз-два… — Достаточно! — вмешалась Кузьмина на исходе семнадцатой минуты этой пытки ради пытки и порывисто шагнула к столу. Смирнов, до сих пор неведомо зачем сражающийся с кровотечением решительно бесполезным методом, не смог бы ей помешать, даже если бы очень хотел. — Назад! — предсказуемо на защиту бешеной волчицы встал её преданный волк, и его хрипящий в горле рык вмиг облетел замкнутое, пропахшее кровью пространство, ввинтившись напрямую в мозг слышащим его квинтэссенцией живой угрозы. — Я сам! Или это была не угроза, а посильная ситуации забота, ведь его одного она с большей вероятностью не попытается убить, подлезь он под руку с намерением оторвать воплощение смерти от её состоявшейся жертвы. Занятый подобными страшными в своей сути мыслями, Смирнов окончательно перестал отличать свежую кровь от уже начавшей остывать и сворачиваться темными сгустками. Поэтому он и не заметил бы изменений в состоянии раны, даже будь они куда как более очевидны посреди сплошного багряного месива, наспех стянутого кривыми швами, как скобами степлера. — Шесть-семь-восемь… Убедившись, что Кузьмина безоговорочно вняла предупреждению, Смирнов все ещё слишком занят кровавым пиром, а Соловьёв машинально продолжает «дышать» на соответствующую команду, Барнс подошёл к нависшей над телом фигуре и, потратив секунду, чтобы скоординировать свои действия с её, обхватил руками на очередном подъёме, больше не позволяя навалиться. Она взревела и брыкнулась в захвате, метя затылком в нос, но Баки подобное ожидал, уклонился, следующим движением позволил ей лягнуть себя, но так же увернулся в последний момент, сдергивая её, окончательно потерявшую равновесие, вниз и тут же разворачивая к себе лицом, сжимая в сдерживающих объятиях: грудью к груди, бионикой — поперек спины, на каждый упрямый рывок лишь теснее прижимая к себе, а живой рукой придерживая голову у своего плеча. Он ничего не говорил, не было и не могло быть таких слов, которые она бы сейчас услышала, только держал, сражаясь с сопротивлением и терпя вонзившиеся в живые мышцы зубы. Разлившийся душным облаком кровавый смрад свербел чувствительные ноздри, оседал фантомом солоноватого послевкусия на кончике языка, а в ушах, не позволяя установиться мертвой тишине, всё продолжался отсчёт: Раз-два-три… В этой призрачной опере, где на пределе природной выносливости билось ее сердце, в тесноте и силе объятий резонируя в его же грудь, Барнс не услышал бы подвоха, даже если бы целенаправленно вслушивался. Он лишь бросил лишенный всяких ожиданий взгляд на вершину капельной стойки — последнее, что он подсоединил к порту венозного доступа — и машинально отметил уменьшение уровня жидкости в пакете. Бледно-желтая чистая плазма без растворенных в ней сюрпризов, без памятных ему по Сибири голубых оттенков. — Время смерти: восемь пят… Заткнувший уши фонендоскопом и не ожидающий выслушать при прикосновении к чужой изувеченной реанимацией груди ничего кроме тишины, Соловьев нерешительно оборвал сам себя на озвучивании роковой даты. Непослушными пальцами он вернул звук мониторам, до этого угрюмо молчавшим, а теперь лишь подтверждающим — показалось. Но не успел мужчина повторить ненавистную реплику в полном её содержании, загробное беззвучие разорвал одиночный писк. Его всё ещё можно было принять за «эхо остаточной активности» или сбой чувствительности датчиков, сдвинутых как попало и щедро измазанных кровью, так что обманываться надеждой он не спешил. На второе пришествие, если только… Но время спустя звук повторился, и Барнс проследил стеклянный от неверия взгляд анестезиолога на проекцию кардиограммы, снова дрогнувшую уверенным зубцом посреди сплошной прямой. Дальше — опять долгая прямая, после — скачок вверх. Баки поспешил раскрыть объятия, подпуская Диану назад к столу ещё до того, как она двинула бы ему лбом в лицо в борьбе за свободу. Двумя точными движениями стащив с рук более ни на что не годные перчатки окровавленной поверхностью вовнутрь, Хартманн осторожно обхватила чистыми ладонями безвольную голову, приподняв по очереди веки. Зрачки в ярком свете верхних ламп медленно, но равномерно сузились в симметричные одна другой точки. — Есть активность мозга! — объявила она вслух, мысленно делая из этого открытия выводы о том, что жив… По крайней мере, организм включается в борьбу, хотя пока и непонятно: за жизнь или с тем, что на эту самую жизнь пытается влиять, уже сейчас перестраивая метаболизм — замедляя его так, чтобы сохранить жизнеспособность с имеющимся уровнем повреждений. Жив, а значит в любую минуту может или очнуться, или затрястись в конвульсиях, а, вероятно, поступательно и то, и другое. Следующим своим действием, не распыляя время на просьбы к другим продолжать работу, доказывая, что в этом все ещё есть смысл, Диана вернула на место наркозную маску, от которой толку осталось минут на десять в лучшем случае, отрегулировала подачу аэрозоля на максимум и обернулась к Баки. Тот привычно считал предупреждение по движению и, оперативно оценив риски, отошёл к опустевшим кейсам, где ждали своего часа портативные генераторы магнитного поля. — Пока ждём, — она удержала Барнса рядом с собой, не пуская вплотную к столу. — Введено не по вене, а напрямую в костный мозг, то есть основная концентрация уйдет на то, чтобы изменить сам кроветворный орган, а все, что дальше поступит в свободную циркуляцию, будет созданно уже самим организмом и отторжения не вызовет. В подобном случае генерализованных судорог может и не наступить. Во всяком случае, я на это рассчитываю. Хотя и без этого нам ещё есть, с чем работать. И лучше бы успеть до того, как понадобится его пристегнуть. Баки, конечно, предпочёл бы сработать на опережение, но спорить он не собирался, поэтому просто застыл в выжидающей позе наблюдателя, на скорость своей реакции надеясь больше, чем на то, что бедолага станет первооткрывателем безболезненной модификации. — Я такого никогда не видел, — подал голос Соловьёв, касаясь лица в попытке прикрыть рот, но, наткнувшись на барьер в виде маски, тут же оддернул руку. — Это не… ритм живого человека, интервалы R-R аномально большие, — вертя в пальцах головку стетоскопа, мужчина сделал шаг к столу, собираясь прослушать сердце вручную. Мало ли, чем там грешили приборы. Всё-таки труп лежащий на столе сейчас напоминал гораздо больше. Причем, топорно вскрытый труп. — Стой на месте, — остановил его Баки, не дав притронуться. — Это из-за критической гиповолемии, — снизошла до пояснений Хартманн, медленно подходя ближе, и ее Барнс подпустил без возражений, хотя ту же пришитой тенью скользнул следом. — Сердцу нечего качать с прежней скоростью, и оно снижает частоту сокращений, но — нет, миокард не некротизируется от ишемии, а мозг не пострадает от гипоксии. Когда изменённые клетки поступят в системный кровоток, они устранят все накопившиеся повреждения. Предвосхищая другой твой вопрос — тоже нет, кровь для восполнения объема лить нельзя. Его собственную не заготавливали впрок по понятной причине, а любая чужая сейчас только навредит. Разве что глюкозу, — она тут же метнулась к стеллажам у стены, отыскивая среди прочих пластиковую бутыль с соответствующей маркировкой, — можно и нужно! Разбавит гематокрит и заодно подгонит метаболизм. Организуешь? — она подкинула бутыль в направлении Соловьева и тот, огромными глазами встретив летящий в него снаряд, неуклюже поймал его в последний момент. Шепча должное по его мнению остаться никем не услышанным нечто похожее на сдобренное матом господи-ты-боже-мой, под цепким взглядом Барнса он пошел собирать и устанавливать капельницу. Все свободные порты в магистральном катетере оказались заняты. «Интересно, чем?» Не скрывая любопытства, он посмотрел на худеющий желтый пакет, но надолго вопрос о содержимом в голове Соловьева не задержался, так как снова заговорила Хартманн, занявшаяся осмотром месива в брюшной полости. — Глюкоза не поддержит анаболизм, необходимый для быстрого накопления недостающей клеточной массы, на должном уровне длительно. Нужно что-то комплексное по нутриентам и в большом объеме, вроде TPN или любого аналога, — она посмотрела на осознанно выбравшую для себя роль мебели Кузьмину. — Или вы предпочтете эстетично переделать за Мишей его пробу пера в вышивании крестиком по натуральной коже? — идеально сочетая речь с действиями, Хартманн щедро плеснула на сплошь алую, в багряных сгустках рану физраствором прямо из двухлитровой баклашки и, чуть склонив голову набок, рассматривая, заключила: — Вполне сносно кстати. Смирнов фыркнул, не сдержавшись. Ничего смешного в сказанном не было, само собой, и он бы высказался об абсолютной неуместности чёрного юмора в их ситуации, но нервы сейчас были ни к черту, а на нервах он давно приучил себя молчать. Во избежание. — Это, — Кузьмина заговорила после недолгого обмена взглядами, даже со своего ракурса прекрасно обозревая, как неестественно выпирает брюшная стенка под давлением крови и раневого отделяемого, ушитых наглухо в ране. — Живой человек, — голос ее дрожал, с каждым словом теряя сдержанность, звуча всё выше. — Не кукла. Не труп после вскрытия, в который внутренности можно закидать назад в хаотичном порядке, утрамбовать и зашить крестом! Это… это… Обмыв рану, насколько это представлялось возможным, сверху на физраствор щедро полив антисептиком и прокатив тампоном с раствором йода, Диана вручила стащившему перчатки Смирнову большой прямоугольник акклюзионного пластыря, лаконично наказав: — Залепи, — и отошла к Кузьминой, продолжающей, очевидно, мысленно сжигать её на костре в лучших традициях средневековья. — Это так и работает, Елена, — не лучшее время и место было для разговора по душам на тему подхода в профессии, но другого, Хартманн хотелось верить, у них никогда не случится. — Не предполагает времени на этику, мораль и всю эту мишуру с карпением над сшиванием сосудов под окуляром микроскопа. Мы делаем посильную нам часть так быстро, как только можем, чтобы успеть вложить ресурс, а дальше лишь наблюдаем и ждём, когда организм сделает сам то, что не под силу никому и ничему, — она развернулась к телу, распростёртому на столе в луже собственной остывающей крови, единственным доказательством жизнеспособности которого было едва заметное наметанному глазу периодическое изменение плотности газа под маской. — Будь у нас на двоих всё время и технологии мира, мы бы не пришили органы на свои места так, как это сделает регенерация, если её немного подтолкнуть. — Никакая регенерация не оживит труп. А ваши действия планомерно подводили его под грань с самого начала. — Таков закон: чтобы что-то создать, нужно сначала разрушить, — Хартманн парировала все так же спокойно. — Иначе превносимые «новшества» разобьются о бастионы защиты. А вашему «трупу» всё ещё необходима смесь для парентерального питания. И в самое ближайшее время она должна остаться единственным, что поступает в его организм извне. Нужно вытащить из него все возможные трубки. Миша… Она предложила Смирнову ассистировать и вернулась к столу. Барнс отзеркалил её шаг с другой стороны. Не сводя взгляда с тела и предоставив решение насущных проблем более сведущим умам, Баки ждал того, чему сам был свидетелем в пятикратной повторности. Но судорог, знаменующих перекройку нейромышечной системы, не наступало, агонизирующее тело не корчилось на столе, всё ещё убедительно напоминая изувеченный труп, и это вселяло Барнсу некоторые сомнения в правильности происходящего. Из своей собственной операции по упорному пришиванию частицы «сверх» к «человеку» он мало что помнил, но был уверен, что и там не обошлось по-тихому. Как болели после кости, он помнил прекрасно. Ему было с чем сравнивать. После полета в ущелье без страховки. В его боковом зрении Кузьмина двинулась к выходу, не иначе как за неоднократно упомянутой парентералкой, но тут Барнс её опередил. Загородив проход, без лишних пояснений и увещеваний вытянул перед собой бионику на первый раз в самом что ни на есть вежливом жесте. — Пока вы всё не испортили, отдайте очки, док. Я не стану просить дважды. Встревоженный очередным сюжетным виражом, Смирнов отвлекся от Котова, силясь переключиться. Барнс поймал его взгляд в цепкую ловушку своего, огорошивая немым обвинением. Лейтенант или достойно играл, или впрямь не был в курсе. Хартманн не повела и бровью, занятая методичным извлечением венозного доступа из-под ключицы. — Елена, что происходит? — меньше всего Смирнову сейчас хотелось сомневаться в своих, но в противовес желанию интуиция подсказывала, что Барнс не стал бы в позу посреди творящегося пиздеца без убедительных на то оснований. Какого черта?! Под совершенно спокойным, но оттого не менее требовательным взглядом, обещающим страшное за неповиновение, Елена сняла очки и чуть дрогнувшей рукой вложила их в карающую длань Солдата. Но даже получив желаемое, тот все равно сделал шаг навстречу, молниеносно выброшенной вперёд правой рукой сгребая женщину за грудки и притягивая ближе. Долгие, показавшиеся вечностью секунды смотрел пристально, не моргая, выискивая что-то — линзы — в холодно-серых глазах, а потом разжал хватку, не дожидаясь неизбежного вмешательства со стороны, и отшагнул с прохода. Как только Кузьмина, прижимая руки к груди, поспешила скрыться за дверью, Смирнов двинулся на Барнса, резко осознав, что его помощь в общем-то весьма условна, потому как женщина по ту сторону стола со стандартным набором из двух рук и двух ног при почти что посредственной комплекции в одиночку тянула на целый штат и безвольное тело на столе вертела, как кусок мяса. — У нас был уговор — руки не распускать! — с плохо скрытым недовольством и угрозой заметил Смирнов, хотя и признал уже, что Барнс явно не стремился навредить. — Что не так?! — Сам мне скажи, — ничуть не впечатленный неприязнью Баки вручил оппоненту изъятый аксессуар. — У нас был уговор — не разувать глаза и не развешивать уши! — Никита, ты ещё со мной? — её уточняющий вопрос вклинился в мужскую перепалку, переключая внимание Соловьева, который, судя по рывку на сближение, собирался вмешаться исключительно по зову мужества, не мозга. — Повесь второй пакет глюкозы! И надо бы подключить к этому агрегату шланг и его отмыть. Тут есть тёплая вода? Хмуро взглянув на очки и без великого энтузиазма повертев их под разными углами в ярком свете операционной, Смирнов развел дужки и, не предвещая ничего хорошего, сам надел обычный с виду девайс. Который моментально ожил перед глазами интерфейсом дополненной реальности. Персональной блокировки не было. Сверху слева продолжал мигать индикатор, отвратительно похожий на продолжающуюся в реальном времени запись. — Там, в санитарной комнате дальше по коридору — стояк с вентелями на два крана, — лейтенант не глядя, точнее глядя, но не на ту реальность, махнул рукой в нужную сторону, куда сильнее занятый тем, что проверял, не шли ли данные прямо сейчас куда на сторону и не сохранялись ли где-то в буфере с последующей возможностью выгрузки и размножения. — Схожу открою горячую, если… выпустите. Девайс не был для Смирнова открытием Америки, чего греха таить. Одна из последних разработок техотдела в копилку оснащения личного состава и отцовский подарок Елене на… годовщину. Пренеприятнейшим открытием стало то, как она им воспользовалась. — Записано в буфер для личного пользования, не передавалось, — сухо заключил Смирнов, возвращая Барнсу законную добычу. — Без согласования со мной и отцом, хотя в это имеете право голословно не верить, а доказывать не вижу смысла. Баки ещё раз без интереса взглянул на обычные с виду очки, так сильно не понравившиеся вакандской системе подавления волнового излучения и, с нескрываемым трудом поборов желание немедленно размозжить их в бионике и втоптать для верности в пол, аккуратно спрятал в карман хирургической робы. Раз с доверием вышел прокол, добросовестно ожидаемый с самого начала, значит придется, как в той пословице, проверять. — Горячая вода, Миша, не тормози! — раздраженно поторопила Хартманн. — Я одна не хочу, чтобы ваш котик проснулся в техасской резне бензопилой? И если ты не планируешь помогать мне отмывать его в одноместном душе, шевелись. — Одна нога здесь… — бросил скороговоркой лейтенант, вываливаясь из дверей в предоперационную — такую не похожую на оставленную за спиной скотобойню, что глазам на миг стало непривычно от контраста: обилия холодных оттенков серо-белой палитры. Он только ступил в коридор, осознавая себя изгвоздавшимся в чужой крови по самое не хочу, как столкнулся едва ли ни нос к носу с Кузьминой, груженной сразу двумя пухлыми, трехзонными пакетами. Определенно не стоило затевать выяснения сейчас, потому что помывка тела при всей его испытанной неоднократно прочности желудка звучала уже не как интересный вызов скучным будням канцелярской крысы, а как полноценная угроза, которую Смирнов очень не хотел претворять в жизнь собственной медлительностью и неспособностью угнаться за требованиями пустившейся во все тяжкие Хартманн. Но вовсе промолчать оказалось выше его сил. Не после всего. — Зачем? — без знания истинных мотивов это не было обвинением, скорее отчаянием преданного за многие годы доверия. — Однажды Котов захочет узнать подробности, как любой на его месте, и это стало бы исчерпывающим ответом, не возможным на словах. Потому что никто из вас, незаметно сплотившихся стаей «своего вида» несмотря ни на какие разногласия, никогда не скажет ему, что он побывал всего лишь игрушкой в руках безумного гения, не знакомого с понятием гуманности. И впрямь, не стоило затевать. Для подобного крика души не существовало однозначного ответа. А формулировку «свой вид» Смирнов и вовсе не был готов не только обсуждать, но даже просто услышать. Что они, звери какие? А ведь он и сам словил себя на том, что мысленно оправдал вспышку Барнса быстрее, чем разобрался в причинах, хотя с его-то послужным… — Елена, Сэму нужен чертов пакет и быстрее, — из операционной раздался требовательный крик, подтверждая, что тайным их короткий диалог не остался. Пушечным ядром, а вернее пулей, из дверей вылетел Барнс, с бионикой наголо, в заляпанном кровью с отпечатками ладоней костюме, и двинулся в обозначенную ранее комнату, оставляя за собой кровавые следы кроксов и шипя под нос: «Кого-то здесь явно безумные гении ледяной водой из шланга не поливали». — Я надеюсь, этаж надёжно перекрыт от случайных зевак, иначе за чужую травмированную психику я не отвечаю, — громко и во всеуслышанье. Когда Смирнов нашел у себя яйца вернуться назад в кровавую преисподнюю, она неуловимо обросла новыми декорациями для кошмаров, хотя, казалось, куда уж больше. Так, например, тело, обнажённое до финиковового листа, роль которого досталась условно чистому куску марли, лежало на столе, освобожденном от всего лишнего, включая простынь, стянутое мерцающими в люминесцентном свете энергетическими лентами: горизонтально по линии плеч, торса и разведенных в стороны голеней. Не то чтобы в этом виделась великая нужда, ведь объективной жизни в нём по-прежнему было на один удар пульса в полминуты, и никаких трепыханий, даже без сознательных, никакого сопротивления, агонических воплей и прочего, подспудно Смирновым ожидаемого после изучения соответствующей информации о том, как становятся такими, каким ему повезло родиться. — Мера предосторожности, — пояснила Хартманн в ответ на повисший в воздухе вопрос. — Активность мозга означает, что он в любой момент может начать реагировать на каждый достаточно мощный раздражитель. — А безвольная помывка — это очень мощный раздражитель, — привнёс свою лепту возвратившийся Баки и, глядя на Диану, спросил: — Док, тот, который за мифическое кайфовое времяпровождение на столе: что у тебя есть самое убойное в арсенале, что вводится однократно и действует долго? — убедившись, что главный доктор, тот который за успех всего случившегося безумия, возражений не имеет, Барнс обратился взглядом к Соловьёву. — Чем бы это ни было, в качестве меры предосторожности советую воспользоваться, если не планируеете по старинке обойтись поговоркой, что хорошо фиксированный — поверьте, действительно очень хорошо — пациент в анестезии не нуждается. Пока Соловьев, со всего происходящего охуевший в достаточной степени, чтобы просто делать, а не спрашивать, возился в своих закромах, Хартманн снова подошла к столу и тронула безвольную руку. Видя, что конкурировать с ним за место в первом ряду никто из оставшихся присутствующих не намеревался, Барнс подошёл с другой стороны. Мыслями имея в виду утверждение: «Так быть не должно! Неправильно!» — вслух он спросил в одночасье обросшее примерно миллионом значений: — Всё нормально? Она накрыла его ладонь своей и сцепленными руками медленно провела над плотно заклеенной, все ещё окровавленной областью. Изображение настенной проекции сложилось из редких выстреливающих вверх зубцов в многомерный скан брюшной полости. Баки вовсе не был в этом силен, но основное при необходимости умел разобрать. Опыт дело такое, тем более вынужденный. И теперь совершенно точно он не видел в чужих внутренностях того фарша из человечины, который не без причины ожидал. Не норма. Далеко нет, но во всяком случае, не норма, стремящаяся поправить себя сама. А тут уж дело времени. Ещё мгновение — и проекция, подразнив собравшихся как трейлер перед фильмом, вернулась к дернувшейся в очередной раз кардиограмме, не давая времени вникнуть в подробности. Пока суть да дело, Кузьмина наконец-то смешала содержимое пака и подключила его к вене. Буквально через несколько минут после зигзаг заметно прибавил в частоте, непроизвольно вызвав у Барнса кривую усмешку. Всё ведь логично до неприличия. Подобный уровень клеточного воспроизведения, способный вытянуть буквально из-за черты невозврата, требовал немерено калорий, и сколько бы в жилистого Котова не влили сейчас, проснется он с желанием сожрать как минимум мамонта. Вот это Баки хорошо помнил из своего собственного опыта, хотя в его случае запросы соразмерно регенеративным возможностям были куда скромнее. Гораздо сильнее, чем сожрать, закрытому в четырех стенах Барнсу до зуда во всем теле хотелось мамонта загонять. — Ты обожди, Никит, — когда дело дошло до применения транка, Хартманн всё-таки решила не пороть горячку. — Наготове дозу держи, но сначала попробуем без. Чем меньше в нём окажется химии, тем быстрее пройдет восстановление, а это сейчас в приоритете. Всем своим видом Баки давал понять, что это плохая идея, и если бы он мог отказаться от участия в ней, он бы вышел прочь, не подкидывая лишних сценариев в топку больного воображения. Хотя, с другой стороны, ГИДРА ни перед одним своим экспериментом и, особенно, перед первым «Кулаком» так не ходила по струнке, как они все — перед этим родившимся в рубашке малым. И нет, в подобных ситуациях Баки был начисто лишён зависти от того, что кому-то приходилось проще, чем в свое время ему. Скорее, наоборот, в нем пробуждались нездоровое участие и покровительство уровня курицы-наседки. Совершенно безосновательное, если отбросить предвзятость и выработанный за года рефлекс любому, кто выглядит как врач, сломать хребет быстрее, чем он протянет руку. — Джеймс? — знакомый шепот ввинтился в мысли. И Барнс моргнул, отмирая, соглашаясь: «Да, так лучше. Меньше химии — это всегда лучше. Лучше, даже если без — мир, цветущий северным сиянием боли, а ты сам — воплощённое желание эту боль прекратить». — Начните с ног, — посоветовал он, хотя и знал, что она из всех присутствующих меньше всего нуждалась в подобных советах. — И голова у него вроде в крови не купана. Не трогайте. Каждое малейшее прикосновение смоченных тряпиц, нарванных тут же из полотна, застилающего стол под контейнерами, каждое касание мягкой, без малейшего напора, теплой струи, вымывающей кровь из нательных волос (одна из веских причин, почему ГИДРА предпочитала содержать Зимнего Солдата лысым в самых неожиданных местах) поднимало дыбом те самые отросшие на свободном выгуле волосы на теле Барнса, каждую секунду ожидающего ответной реакции необъяснимо инертного тела. Но Котов самозабвенно дрых, отсыпаясь, видимо, за все месяцы плена, и если что-то в нем и можно было косвенно назвать реакцией к концу омовения, так это практически вернувшийся в норму сердечный ритм, который, к бесконечным восторгам порхающего вокруг Соловьева: «Не сбоил ни в одном из отведений и вообще был как у здорового атлета в рассвете лет и сил». Ну невозможно же! За сим выводом на исходе четвертого часа эпопеи Диана проекцию кимойо свернула, оставив впечатленного на жизнь вперёд реаниматолога довольствоваться урезанными показателями монитора. Недолго, впрочем. Совместными усилиями переместив почти завидно безучастного ко всем манипуляциям пациента на каталку, попутно умотав его в чистую простыню, она расписала Кузьминой рекомендации. С большего те сводились к тому, чтобы лить питательную смесь и без серьезной надобности не трогать, пока не очухается сам, после чего окончательно сдала тело на поруки Смирнову и подозрительно бодрому под конец Соловьёву и спросила то, от чего офигели в моменте все трое: — Где тут уборочный инвентарь? Смирнов разинул рот, как рыба без воды, на что Барнс участливо похлопал его по спине, давая понять, что это уже совершенно точно не его ответственность, и ненавязчиво развернул в сторону грузового лифта. Благополучно спровадив процессию, Баки перво-наперво блокнул лифт, просто на всякий случай и из большо́го нежелания увидеть здесь хоть одну рожу в ближайшие часы, а потом потащился в конец коридора, где в коморе со стояком приметил швабры, ведра и какие-то ядерные химикаты. Хотя лучше б там обнаружилась цистерна серной кислоты или какой-нибудь инопланетный дезинтегратор. Гружёный всем этим хозяйственным добром, он вернулся в операционную, едва ли удивившись обнаружить там Диану в позе, которую перед другими она бы себе ни за что не позволила — сидящей на полу у дальней стены с подтянутыми к груди ногами и обхваченной руками головой. Посреди этого болота она не кричала, не плакала, не раскачивалась вперед-назад, только дышала кровавым смрадом слишком ровно, будто практикуя дыхательную гимнастику, и на него не смотрела, уткнувшись в колени. Баки не припомнил, чтобы когда-то случалось — вот так, потому что при нем в сознании такого совершенно точно не было, оттого и готового сценария поведения у него тоже не было на такой случай, только общий опыт и наитие. А тут имелись варианты. Оставить и не трогать? Обнять и вместе помолчать? Заговорить? Чистого пола вокруг было маловато, поэтому Барнс присел не рядом, а на корточки — напротив. Протянул руку к светлой макушке — убирающая волосы шапка валялась где-то на входе — но не коснулся, зная, что этим, скорее всего, прорвет плотину. А он очень не хотел в этом филиале скотобойни ни драться, ни, упаси Господи, трахаться. Воздух навязчиво западал горечью на кончике языка и сладостью на корне, а ещё солью, когда, забывшись, Баки провел языком между губ. Да когда только успела попасть? Он ведь… Не откачивал — да. Он этому мешал, а Диана сопротивлялась, и у нее в крови были — Иисусе — даже ресницы! — Знаешь, я… понятия не имел о наличии у себя настолько извращенного стремления, — Барнс поджал губу, как всегда делал, признаваясь в чем-то постыдном, но от этого не менее желаемом. — Увидеть, как это было. Как тогда, семьдесят лет назад, без всех новомодных финтифлюх и помешанных на этике коллег ты боролась… за меня. Одна, — губы Баки сами собой потянулись в улыбке — горькой — причин для веселья не было, но искренней, той, что от души и от сердца. — Если бы я уже не любил тебя до безумия, мой белокурый, хрупкий, но самый сильный и лучший доктор, то влюбился бы в тебя без памяти сегодня. Эсма… — он позвал шёпотом, глубиной тона прося на него посмотреть. Когда она неохотно подчинилась, он качнулся вперёд, встречая её лоб своим. — Meine Schlaue! Meine Beste! Meine Liebe! У тебя всё получилось. Ты смогла. Снова. И способ не важен, каким бы страшным ни был, когда есть результат. — Он умер. Умер, а я думала лишь о том, что сделала недостаточно, что если бы была быстрее и если бы ты не остановил меня… Ведь когда это был ты, останавливать меня было просто некому. — Все закончилось, — с нажимом повторил Барнс, притянув ее к себе и принявшись поглаживать по голове. Все равно волосы предстояло мыть… А в забытых до поры до времени, заткнутых в угоду обстоятельств мыслях птицей в силках билось шаблонное: «Нельзя нервничать, ей же нельзя нервничать», — но проще было об этом не думать вовсе, чем пытаться на это как-то влиять. Ровно как и на коварную правду, что крылась за этим: «Закончилось». Ведь оба знали — ложь. Эксперимент удался, испытуемый выжил. А, значит, всё только началось. К черту эти межстрочья! — Он жив. Жив, Эсма. Потому что ты пошла до конца. Остальное неважно. Неважно уже хотя бы потому, что будучи живым, Котов за себя ещё поборется. Они сидели так ещё какое-то время, и он качал её в объятиях в клетке без окон, каждый квадратный дюйм которой пропах сражением со смертью. А потом они вместе убирали это поле брани, уничтожая следы, щедро заливая их перекисью, посыпая хлоркой, удивительно похожей на снег, но воняющей так, что ело глаза и с переменным успехом хотелось выплюнуть лёгкие. Диане такое явно было не на пользу, но гораздо хуже было бы, попытайся Баки прервать этот страшный, но необходимый ритуал персональной расплаты с костлявой, в очередной раз лишившейся добычи. Он и так стал соучастником, а это уже больше, чем он обычно получал, оказываясь на столе, но никак не рядом с ним. Путем проведенной несколькими днями ранее разведки Барнс прекрасно знал, что скрывало противоположное крыло подземного этажа. Кроме ещё одной герметичной клетки с реанимационной койкой он нашел там душ и все сопутствующие его возможному принятию причиндалы. Мыло, полотенца, даже одноразовые станки… Кто-то обитал здесь, и этих следов чужой жизни при прочих равных условиях было достаточно, чтобы забить на остальное. В конце концов, они умели обходиться малым. — Когда ты успел здесь побывать? — по тону трудно было сказать, чего в её вопросе больше: удивления или праведного возмущения, когда она окончательно уверилась, что осведомленность Баки объяснима далеко не только хорошей ориентацией на местности. — У кого язык за зубами не удержался? — Не забывай, что я умею допрашивать людей и получать от них желаемое. Иногда даже оставляя их при этом живыми и целыми. Стоило добраться до душевой — маленькой и тесной, рассчитанной на одного (но когда это их останавливало), споры как и разговоры на все темы иссякли как-то сами собой, закрутившись алой спиралью в водослив, вместе со смываемой с их тел кровью. Большую часть впитала одежда, под ней всё оказалось не так плохо, но Диана принялась натирать себя мочалкой с каким-то азартным остервенением, а Баки очень быстро надоело на это смотреть, и вместо бесполезных убеждений он прижал её грудью к стенке, быстро подавил вялый протест и принялся целовать покрытые пеной розовые следы. Добившись одобрения, приласкал грудь, сжав поочередно в ладонях, после чего уверенно повёл нагретую от воды бионику ниже, одновременно вклинивая колено между стройных ног. — Нечестно… — она возразила, но томный голос её не сопротивлялся, а спина соблазнительно гнулась, подставленная поцелуям. — Не здесь… — Зато действенно, — выдохнул Барнс в пенный затылок. — И я устал ждать, когда случится «здесь». Диша моя… Красавица моя… Моя снежная мечта, — он чередовал слова с касаниями губ, уже лаская ее между ног и зная, что всё будет. Именно здесь. Столько раз, сколько она захочет. А она хотела, всей собою. Сам он реальности не видел от желания. В стеклянную западню, туда где было единственное место, похожее на спальное, Баки принес её уже спящей. Показал средний палец скрытым камерам, прежде чем вырубить их коротким ЭМИ, а затем устроил их обоих на тесной койке, прижав спиной к своей груди и зарывшись лицом в ее густо пахнущий парфюмированным мылом затылок. Это был его посильный, незапланированный заранее, но подвернувшийся внезапно способ побыть с ней рядом там, где он нужен был гораздо раньше. Но случившегося не отменить, а свой предел выбега существовал даже у них, и выбираться на поверхность, тащиться в город казалось перспективой, много худшей, чем сон вдвоем на тесной кровати в облагороженном террариуме. — Спи. Спи моя хорошая. Я рядом. Теперь рядом за всё то время, когда не мог. Уже проваливаясь в дрему, Баки и думать не вспомнил о том, что десятое марта — отныне не только его день рождения.