Я не участвую в войне...

            На месте встречи, не в заснеженном лесу, а в той самой двушке с советским ремонтом, где теплым жёлтым горело окно кухни, навевая совершенно неуместные ситуации, но подсознательно желаемые мысли об уединении и уюте, Барнса встретили отнюдь не разговором. Его ждал горячий ужин, тёплая ванна на двоих (и плевать на неудобства планировки) и любимая женщина, истосковавшаяся по близости гораздо сильнее, чем он привык ожидать при их почти вечной необходимости держать дистанцию на людях, особенно, на чужой территории. — Хочу тебя, — томный выдох шепотом, пробирающий до нутра, хотя и без него у Баки уже сорвало стоп-краны, и всё, о чем он был способен думать — тело в его руках. Любимое, желанное без всех уловок, условий и мишуры, настоящее, его по выбору и добровольному согласию. Барнс утопил лицо на женской груди и глубоко, с присвистом ответного нетерпения втянул носом аромат теплой, распареной кожи, без сожаления признавая, что эта ночь не для разговоров и решений. — С ума сводишь, — рыкнул Баки, переключаясь на родной английский, и подхватил её под коленями, предвосхищая потребность не оставить между ними пространства, обвившись, сцепившись как можно теснее. — Каждый раз. Диана скрестила ноги на его пояснице, слепо доверяя Баки себя держать и нетерпеливо ерзая в настойчивых попытках тела получить необходимое в обход запретам разума. Острое, с ума сводящее желание не оставляло места мыслям, обдавая волнами жара, и о том, что делать и как обуздать эту аномальную гормональную бурю она подумает когда-нибудь потом… К черту! Потом! Всё потом. — Jetzt, — она пришпорила Баки пятками, умоляя взять её на весу, как угодно, где угодно, лишь бы не ждать ни секундой дольше. — Schneller! Последнее, о чём с восторгом, перерастающим в смутную до поры до времени тревогу, подумал Барнс, пока ещё был на это способен: он не видел у неё таких пьяных, потерянных в чистой похоти глаз, тёмных от желания, пожалуй, никогда. И упускать уникальный шанс быть с ней такой не собирался. Особенно сейчас, когда можно было легально забыть о контроле, осторожности, резинках и прочих сомнительных для их физиологии способах. На всякий случай, чтобы потом не жалеть и не перед кем не оправдываться внутри этой бетонной коробки с никакой шумоизоляцией, Баки закрыл ей рот поцелуем, ловя несдержанный крик с очередной просьбой: «Быстрее!» Наверное, им всё же стоило ожидать на пороге гостей в лице хранителей правопорядка или местного аналога американской «девять-один-один», вызванных неравнодушными соседями по истечении у них всех возможных лимитов времени и терпения. И всей этой колоритной братии придется ждать в стороне и смотреть, если, не получив ответа, решат ломать дверь. С этой шальной мыслью и довольной ухмылкой, убедившись, что его женщина, удовлетворенная, спит рядом в объятиях, а соседи в истерической панике не барабанят по батареям в ритм немилосердно скрипящей кровати, Баки тоже отключился — ближе к середине ночи, той, которая утро. Сытое сознание отпустило реальность с удивительной легкостью, ему не снились сны, но проснулся он с первым стойким подозрением, что чужую квартиру проще будет сжечь напалмом, чем качественно убрать все следы, биологические, прежде всего. Часы показывали пять утра. Сна не было ни в одном глазу, тело перезагрузилось и требовало активности, под кожей знакомо зудело, пусть Баки давно знал, что это ощущение фантомное — наследие долгих лет в крио. Фактических проблем оно не доставляло, так что продвинутая защитная система в этом направлении ничего фиксить не спешила. Но в моменты покоя, в условиях жизни в достатке, когда не на что было переключиться, определенный дискомфорт присутствовал, требуя встать и срочно чем-то заняться, принять холодный душ, потягать железо или уничтожить пару груш в ближайшем доступном спортзале. Устроить пробежку, на худой конец. Но даже с пробежкой в спальном районе густонаселенной столицы были проблемы, особенно, когда световой день рано вступал в свои права и ночь быстро переставала быть прикрытием. Поэтому, оценив масштабы бедствия по состоянию временного пристанища как «не худшее, чего можно было ожидать» и постояв какое-то время под ледяным душем, Барнс не придумал ничего лучше, чем выйти на балкон, удовлетворив этим периодическую потребность организма в температурных качелях. Морозный воздух быстро оседал на влажной коже, застревал инеем во вздыбленных волосках, принося то самое знакомое телу чувство, когда вместо того, чтобы экстренно включать мышечную дрожь в попытке температуру поднять, организм погружался в онемение, отключая периферическую чувствительность вместе с фантомным зудом под кожей. За этим, для него почти медитативным занятием, обнаженного по пояс, его и застала Диана. Она не одобряла подобной практики, но и не препятствовала, не без сожаления признавая, что определенные последствия многолетних заморозок и разморозок будут с ним всегда. Ну или до тех пор, пока не устранится причина, одна из, в привязке к которой крио было необходимостью — металл в организме. Раньше это казалось ей невозможным, создавая сценарии для персональных кошмаров и подпитывая причины ненавидеть себя, но теперь… Теперь ей всего лишь нужно было наработать достаточно исследовательского материала, чтобы удостовериться, что задуманное ею безопасно в моменте и в долгосрочной перспективе. И Котов был в её списке источников того самого материала. Не по доброте душевной, само собой, по очень удачному расчету. Но там, где раньше она бы ни секунды не сомневалась, сейчас была мораль. Во плоти и обличье человека, который по собственной воле стоял сейчас по ту сторону окна, обнаженный в минусовую температуру, отвлекая собственное тело от того, чтобы начать поедать само себя. Вибраниум превосходил по этому показателю все металлы периодической системы и обладал идеальной совместимостью там, где речь шла о среднестатистическом иммунном ответе. Баки был далек от усреднённый статистики также, как его левая рука — от современных технологий протезирования. Кроме того, кости его по-прежнему покрывал не вибраниум, стало быть, без крио это по-прежнему было лишь вопросом времени, прежде чем механизмы компенсации, мешающие отторжению, перестанут работать. И это одна из причин, в числе прочих, возможно, для неё самая важная, почему она сохранила беременность, осознав её возможный потенциал. Не для мира, не для эволюции, которую опасно подгонять насильно. Но для одного единственного человека, которому она наконец-то сможет вернуть всё, что у него когда-то забрали. Даже то, что вернуть ещё не так давно казалось невозможным. Как там русские говорят? Что не делается — всё к лучшему? Ах если бы… Она не стала звать, зная, что вряд-ли откликнется, просто вышла к нему и, подступив вплотную к закаменевшей неподвижно фигуре, раскрыла кокон из одеяла, в который куталась сама, и накрыла им их обоих, прилипнув в объятии к ледяной спине и усилием запрещая себе дрожать. Левая сторона ожидаемо настыла сильнее и жалила неестественным холодом, но Хартманн лишь коснулась лбом стыка плоти с металлом и медленно выдохнула теплом. Один раз, другой, пока ладони скользили по холодной груди, растирая. — Доброе утро, — очередной выдох вместе с шёпотом лег поцелуем в основание его склоненной шеи. — Закаляешься? Вопрос или действия, или и то, и другое в совокупности сделало то, что не смог холод, — направило защитные механизмы по другому пути, заставив неподвижные мышцы сокращаться. Сначала группами, затем и всем телом, крупно содрогающимся под покровом ткани, отчаянно недостаточном на двоих. Если Баки и собирался ответить, клацающие челюсти, отстукивающие ритм, лишили его этого шанса, и от безысходности объясниться как-либо иначе, он оторвался от перил и попытался шагнуть назад, выражая готовность вернуться внутрь. Окоченевшее тело, почти впав в состояние, обычному человеку недоступное, плохо слушалось, требуя свернуться в защитную позу и экономить тепло, но кто Баки такой, чтобы подчиняться низменным инстинктам? Он сжал челюсти, усилием воли не позволяя им колотиться друг о друга, пока вместе с Дианой несуразным сплетением конечностей они вваливались обратно в квартиру, а потом ещё какое-то время не могли закрыть балконную дверь, потому что настывшей бионикой с частично купированной периферической чувствительностью Барнс побоялся банально не рассчитать силу, живая же рука в принципе ничего не чувствовала, а Хартманн была слишком занята согревающими объятиями, чтобы думать о чем-то настолько незначительном. Проклятье! Он надеялся вернуться в постель до того, как она проснется. Но не то чтобы время когда-то считалось со всеми его надеждами. — Извини, — отозвался Баки, едва вновь смог внятно говорить. Челюсти ещё потрясывало, норовя дробить слова на повторяющиеся слоги, но контролировать эту жалкую пародию на заику было уже проще. — Рассчитывал, что ты поспишь подольше, — он понизил голос, жалея, что поза не позволяла прошептать продолжение мысли на ухо, — ночь была… — Умоляю, не продолжай, — в глазах, вернувших прежнюю небесную голубизну, на миг отразилась столь нехарактерная, не вяжущаяся с отсутствующей причиной паника. — Иначе… — Хартманн проглотила несказанное, уткнувшись глазами в его кадык и запрещая себе спускаться взглядом ниже по обнажённому рельефу торса, что был как бикфордов шнур. — Мы продолжим с того, на чём… — вновь не договорив, она потрясла головой, крепко зажмурившись. — Что за черт?! Это ненормально! «Это потрясающе!» — чуть было не выдал Барнс, на волне воодушевления успев прикусить себе язык лишь в последний момент. Удивляться либидо суперсолдата, в любых условиях делающего его способным любиться, трахаться, совокупляться и тому подобное так, будто человечество на пороге вымирания, Баки давно не приходилось. В конце концов, он сам с собой, даже если не всегда в себе, не первый год существовал. Хотя до недавнего времени он и не мечтал урвать у жизни (забрать причитающиеся проценты, о которых забыл) счастливый билет в лице той самой правильной партнёрши с аналогичным же либидо и выносливостью. Но с ней из всех возможных вариантов (включая «спустить в банку по приказу») они именно занимались любовью, как только оба вспоминали, что среди прочего так тоже можно. Что друг с другом им этого хочется, для себя, а не «для дела». Друг с другом они чувствовали себя людьми больше, чем с кем-либо ещё или наедине с собой, потому и чувства свои, и потребности умели контролировать, чтобы как можно дальше отсрочить горький опыт наличия у них привязанности друг к другу против них самих. Обсуждаемая ситуация минувшей ночи контролировалась Баки в одностороннем порядке. И нет, это не грозило сиюминутной катастрофой, но и в привычную норму тоже не укладывалось, вроде как, поэтому на правах того из двоих, у кого был контроль, Баки не собирался подрывать доверие, поощрять (не по ситуации, как бы ни хотелось) и тем более умышленно провоцировать. У них будет и подходящая ситуация, и время, и точное понимание Барнсом, что его женщина в нём нуждается больше, чем обычно. Но не прямо сейчас, когда разум ее говорил «нет» в обход сигналам тела. Непредсказуемая, однако, вещь — гормоны. Даже в предсказуемом, казалось бы, организме, который можно надрессировать до безусловных рефлексов и отладить как надежные швейцарские часы. Теперь, зная расклад и имея возможность домыслить на ретро- и перспективу, Баки так и подмывало выяснить, чего стоило ей не наброситься на него прошлой ночью, прямо в доме у Смирнова. И ведь он обязательно спросит. А потом разложит и… Иисусе! Как удачно, что он ещё не до конца оттаял, чтобы полноценно реагировать на картины собственного воображения не только мозгом, но и телом. Предусмотрительно оставив одеяло одетой только в него Диане (на нем самом хотя бы имелись штаны), Баки поковылял на кухню греть чайник, лишний раз не ввязываясь в диалог, хотя у него и была наготове куча аргументов, почему подобное абсолютно нормально. Он может и не был светилом науки в десятом колене, но кое-что понимал подолгу жизни, снабдившей его знаниями во вножестве максимально не смежных областей. Не думал, правда, никогда, что эти знания ему понадобятся в чем-то настолько личном и… мирном. И вот тебе какой щедрейший подарок — получите распишитесь! Необъяснимо захотелось распахнуть настежь окно и заорать на всю округу от распирающего грудь чувства, сильно похожего на счастье. В Бруклине пятидесятых в похожих обстоятельствах он бы именно так и сделал, ничуть не стесняясь порыва, но… Щелчок кнопки бурлящего кипятком и исходящего паром чайника вернул Барнса в реальность настоящего, а из коридора послышались намерено громкие шлепки босых ступней. Диана зашла на кухню уже одетой, с толстовкой на замке, перекинутой через руку. Баки без лишних уточнений забрал её, накинул, едва теплую, на голое тело и тут же подхватил Диану за талию и усадил на широкий подоконник. На разомкнувшиеся в праведном возмущении губы бросил коротко: «Босая, полы холодные», — и вернулся к чайнику разливать его содержимое по чашкам. Закончив, подал одну ей, другую взял сам и оседлав на безопасном расстоянии табуретку, выжидающе воззрился на неё снизу вверх. Решение не примет себя само, увы. А он был единственным, кто мог вот так, глядя в лицо и параллельно занимаясь бытовухой, спросить, молча, без лишних слов, только взглядом. Натянув рукава свитера на ладони, чтобы держать горячую кружку, Диана утопила в ней нос, долгие мгновения согреваясь ароматным паром. — Я думала, когда узнаю его, пойму, какой он… привычно уже разложу его личность на составляющие, решение образуется само. На самом деле… — оттягивая признание собственного провала, Хартманн сделала глоток, обжигаясь без пяти минут кипятком, но игнорируя прокатившуюся по пищеводу горячую волну. — Стало только хуже! И парадокс в том, что чем больше он подходит, тем сильнее моё сомнение в том, что это ему вообще нужно. А что, если… «Если» существовало куда больше, чем позволяли далеко не тривиальные возможности её устной речи. Перечислять все дня не хватит, а больше оттягивать они себе позволить не могли. Боги, да если бы она также телилась в сомнениях во времена Баки, этого разговора бы не было в помине! Что, к черту, с ней происходит?! Он ведь нужен… Нужен ей живым источником материала, и какая к дьяволу разница, что нужно ему самому? Вопреки изначальной установке не сокращать дистанцию Барнс всё-таки протянул руку и забрал кружку, заметив, как опасно сильно белеющие пальцы сжимают непредназначенный для этого материал. Обычно при свидетелях, с другими контроля в таких мелочах было гораздо больше, но друг перед другом они часто бывали обнажены не только в буквальном смысле. — Не нужно, — уверенно заявил Барнс, реализуя своё право голоса. — В том виде, в котором он может получить предложение на словах, с сухим оглашением рисков, шансов и при отсутствии всяких гарантий оно ему не нужно. Но ему пригодится результат, который где-то объективно существует среди процентных соотношений. Результат в виде не гипотетического шанса выжить. А как им распорядиться — это уже всецело его выбор и его ответственность, которые не зависят от тебя. — Об этом проще праздно рассуждать, чем в это поверить, когда решать мне. И делать его другим… тоже мне. Баки провел языком меж губ, слизывая почти физически ощутимый вкус неприкрытой, явственной фальши. О которой прекрасно знали они оба. — Как будто Кузьмина не попытается как-то использовать имеющийся у неё материал из клонированных эмбрионов, если ты откажешься. — Для неё свят принцип «не навреди», а даже если она решит от него отступиться, у нее снова ничего не выйдет. Не в долгую, при слишком большом риске, что имплантированные стволовые клетки сверхбластоцисты в интактном к модификациям организме рано или поздно приобретут свойство злокачественных и начнут бесконтрольно размножаться. Именно от этого умерла жена Смирнова-старшего, родив ему наследника, хоть и не сразу, чтобы одно было легко увязать с другим в прочную причинно-следственную. У меня, у тебя есть механизмы, которые подобное предотвращают. Обычному человеку, как Котов, нужна или подготовка, как была у Стива, или пул клеток с уже заданной программой, но по-прежнему способных к генетической дифференциации. Баки сжал губы, а после позволил себе грустную, но совершенно искреннюю улыбку, хотя она на него не смотрела и видеть этого не могла. — Ты ведь уже все решила? — спросил Барнс после недолгого молчания, уверенный, что так оно и есть. Пусть он пока и не позволял себе углубиться в анализ реальных причин, которые почти наверняка ему не понравятся. Но его личное отношение никак не должно было повлиять на происходящее здесь и сейчас. — Иначе нас бы тут не было, — он подался чуть вперёд и продолжил убеждённо, настойчиво ища контакта взглядов: — А ты не из тех, кто сдается на полпути. — Уверена, в мире ещё отыщется горстка живых, кто некогда молился в церквях своим богам, чтобы я сдалась. — Я-то уж точно не из их числа. Эй, — окончательно наплевав на безопасное расстояние и надобность не дразнить тактильные рецепторы, Баки пальцами приподнял её подбородок, заставляя смотреть в глаза, видеть, что он не лжет, не подтасовывает факты, не выдаёт «удобную» версию в угоду нужному результату. — Есть ощущение, будто до сих пор сплю. Не верится, что мы с тобой вообще обсуждаем это… вот так. — Как? — не давая себе воли, Диана не стала отвечать на прикосновение, но от него не отстранилась, утопая в направленном взгляде, внешне холодном, как вечная мерзлота, но под поверхностью горячем, как вулканы Камчатки. В конце концов, она лишь сокрушенно покачала головой, хмурясь в отрицании, но признаваясь: — Никто, никогда не смотрел на меня так, обсуждая очередной безумный эксперимент с высокой вероятностью летального исхода. — Как? — вернул Барнс вопросом на вопрос. Тихо, спокойно, ласкаясь словом, раз не позволено было руками. Он ещё смеет спрашивать? Зная её историю, ее деяния, её прямую роль в его судьбе?! Диана вздернула брови, несдержанно фыркнув. А он смотрел доверчиво своими невозможно светлыми глазами и ждал ответа с искренним интересом, не отрицая на корню все ужасы, что непрерывно рождались в её гениальном мозгу, который столь многие мечтали контролировать или хотя бы склонить на сторону своих интересов. Как?! Как будто совсем не страшно. Не омерзительно самой природе человеческой её хладнокровие и способность положить ещё живого человека с далеко не законченной историей, чаяниями и надеждами на стол, будто крысу. Без желания разубедить, остановить любой ценой. Казалось, совсем наоборот, если потребуется, он станет уговаривать её продолжать. Как делал это раньше, вовсе не имея голоса в решении собственной судьбы, просто слепо доверившись и помогая по мере возможного — борясь за собственную жизнь всем законам и прогнозам вопреки. — Как будто мне не пора заканчивать играть в бога, — наконец, нашлась с наиболее лаконичным ответом Хартманн. — Знаешь… ведь все всегда боялись моих взглядов, идей, планов, отношения к возможному и невозможному. Даже родной отец. Даже когда я была ребенком, не мыслящим себя Übermensch. И только ты всегда смотрел на меня так, будто тебе действительно интересны мои мысли в их самом неприглядном выражении. Кажется, они не это садились обсуждать… Баки упёрся предплечьями в собственные колени, клонясь навстречу и не отпуская взглядом. — Я — прямое отражение этих мыслей и результат твоих, как ты говоришь, игр в бога. А наш ребенок — их самое естественное продолжение, какое только могло случиться. С моей стороны было бы верхом лицемерия просить тебя остановиться на достигнутом и не поддержать в новых начинаниях, чего и кого бы они ни касались. Сейчас и в будущем. Мне лишь искренне жаль, что я оказался первым, кто… рассмотрел в тебе тебя, — Баки очень не нравилась получившаяся формулировка, но любая другая требовала слишком много слов, которые сейчас казались неуместны. — У тебя не было выбора. И я ведь никогда не спрашивала, каково тебе жить с тем, который сделала я за тебя. Баки хотел бы… Очень хотел бы, чтобы этого разговора или не было совсем или он состоялся бы при других обстоятельствах. Позже, возможно. Когда не тикал бы в голове воображаемый метроном, заставляя считать слова и потраченное на них время. Но иногда случалось так, как случалось, потому что наставал правильный момент на часах Вселенной. Не потом, не когда-то — сейчас. — Я бы не смог сам. Тогда. Там и меня-то не было, для выборов, решений. Если бы мне кто-то тогда, после пребывания подопытным номер черт-знает-каким у Золы и его подтанцовки, сказал, что меня ждёт после его экспериментов, после несостоявшегося побега в сорок четвертом, я бы застрелился при первой же возможности. Но если бы сейчас, в этом сумасшедшем мире технологий, пришельцев, чародеев и воплощённых богов вдруг сталось так, что мне пришлось бы вернуться в прошлое и снова сделать выбор, зная, что я так или иначе переживу все последствия, — Барнс скривился в отвращении, понимая непростительную эгоистичность своих следующих слов по отношению ко всем жертвам его становления Зимним. Но у всякого обретения была своя цена, и если такова его — за то, что он получил спустя семь десятилетий ада, что ж, он заплатил по выставленному счёту. — Что в нынешнем времени у меня будешь ты и… — Баки скользнул взглядом по её телу, не задерживаясь ни на чём конкретно, но очевидно подразумевая, — будет гораздо больше того, что я навсегда оставил в Бруклине, в свои двадцать пять думать не думая ни о какой собственной семье… Диша, — он сжал ее протянутую руку в своей правой, посмотрел на нее, желая передать через взгляд всю болезненную искренность своего признания. — Я бы сделал тот же выбор, что ты сделала за меня. Я бы выбрал бороться, с тобой рядом и без тебя, — Баки встал, уперевшись ладонями в подоконник по бокам от её бедер, окончательно уничтожая расстояние, и на зашкаливающих сверх предела эмоциях боднул носом ее лоб, прося поднять голову. Когда она подчинилась, тихо продолжил: — Просто иногда очень нужно, чтобы кто-то продолжил бороться за тебя, поверил, дал шанс, — видя ее готовность оспорить его слова, Барнс накрыл ее губы пальцами, показывая, что не закончил. — Дать шанс — не значит быть ответственным за то, как им распорядятся. Хартманн перехватила его пальцы у своих губ, соединила руки ладонью к ладони и чуть надавила, встречая столь же незначительное ответное сопротивление. — Ты, как никто, знаешь, что это не так. Потому что за тем шансом, что я предлагаю, стоит слишком много. В том числе того, что не зависит ни от меня, не зависело от тебя и так же не будет зависеть от него… — Поэтому как бы тщательно и долго мы к Котову ни присматривались, используя на полную коллективный опыт и все возможности, что имеем, мы не найдем готового ответа, тот ли он самый. Больше тебе скажу: уделяйся во времена твоего отца внимание всем этим психологическим тестам и проверкам, заставь он Стива пройти хотя бы половину, он бы сто раз подумал, а того ли выбрал, — Баки невесело усмехнулся, представляя, чего бы его прямолинейный и в ту пору ещё не лишенный наивности друг мог бы наворотить да хоть бы даже в тесте Роршарха. Это, конечно, далеко не новшество в психоанализе, но едва ли Эрскин о нём помнил в военное время. — Кроме того, что отец спешил не проиграть Шмидту гонку по улучшению человечества, у него был единственный критерий отбора: найти полную противоположность мне. Так же как ему, со всеми его соратниками из СНР, Смирновым однажды может не хватить лояльности, всего их нажитого уважения и власти, чтобы гарантировать, что когда-нибудь Котов не окажется в застенках. — Этого гарантировать не сможет никто. Но если из них самих и даже из… тебя, — Баки сглотнул, подавляя рефлекс стиснуть зубы и сжать до хруста кулаки, — при их содействии не сделали подопытную крысу, пожалуй, они заслуживают определенной квоты доверия. Далеко не абсолютной, но большей, чем Фьюри и весь его цирк с конями. — У Смирновых есть принципы. И личные причины не тыкать иголки в каждого модификанта, оказавшегося на их территории. Но их власть не бесконечна, как и тех, кто выше них. Пока механизм отлажен, но ветер рано или поздно поменяется. — Но всё это затевалось изначально не ради них и укрепления или ослабления их влияния, — Барнс по-хозяйски обхватил ладонью её затылок, запустив пальцы живой руки в белые и легкие, как снег снаружи, волосы, и начал осторожно проминать подушечками кожу. Она быстро расслабилась, свободнее ложась головой в чашу его ладони, и прикрыла глаза. Ни звука, ни одной лишней реакции мимикой, но Баки знал, чувствовал — ей хорошо. И сам довольно улыбнулся за двоих. Он знал, что решение принято, каким бы оно ни было. — Ты хочешь, чтобы я это сделала. То же самое с ним, что когда-то сделала с тобой, — Диана заговорила, не открывая глаз, не меняя тона голоса и позы. Отсутствие зрения усиливало тактильное восприятие, позволяя ей через малейшие изменения в давлении пальцев почувствовать всё, о чём он мог ей не сказать. — Несмотря на все подводные камни, до которых никому не дотянуться с берега, даже проплыв этот путь. А если в этот раз я откажусь? Если не стану? Ладонь Баки не дрогнула, подушечки живых пальцев с прежней нежностью продолжали массировать скальп. — Значит я приму и поддержу это решение ровно так же спокойно, что и обратное. Не сдерживая заинтересованности ответом, Диана распахнула глаза. Чтобы встретить голубую бездну поджидающего её взгляда — спокойную, уверенную, готовую точно также стоять стеной несокрушимой стихии между ней и всеми, кто окажется не согласен. Но, чтобы позволить ему это, она должна понять… — Почему? Баки, свободный от кодов и не связанный нерушимыми приказами, никогда не был тем, кто шел на поводу. У него было мнение, он умел его отстаивать, и вот буквально только что он ясно выразился, что хотел бы дать Котову шанс. Барнс обхватил ладонями её лицо. — Потому что я знаю цену обоим вариантам. Оба по-своему верные, и не родился ещё тот, кто смог бы убедить меня, что один лучше другого, — медленно, ласкаясь, Баки сместил большие пальцы, снова касаясь губ, и сказал уже в них, понизив голос до шёпота. — Что бы ты ни решила, я на твоей стороне. Meine geniale Ärztin, — и склонился в поцелуй, глотая невнятный протест и вибрацию стона. — Баки… — она откинула голову на оконное стекло, послушно открывая шею ласке, изгибаясь под поцелуями, как течная кошка. — Нам не сле… Пожалуйста! — по умоляющему тону, переходящему в томный выдох, по моментально поплывшему взгляду было не разобрать, просила она остановиться или продолжить. Она подставлялась под губы, руки, под всё, что он готов был ей дать, всем телом прося большего, как будто он мог ей этого не дать. Господи, Барнс её такой не видел, наверное, никогда, хотя и тешил себя надеждой, что видел больше, чем было когда-либо позволено… другим. Совершенно лишняя мысль об умышленно безлицых и безымянных «других» немного отрезвила, позволяя вернуться в колею и, чуть прихватив губами нежную кожу над точкой пульса, Баки погладил её по бедру, без излишней медлительности, уверенно смещая ладонь выше, к поясу мягких спортивных штанов. Осознав намерение, Диана резко свела ноги, утыкаясь ему в плечо и давя лбом в попытке отстранить. Ощутимо, но недостаточно убедительно. Приласкав свободной ладонью затылок, Баки ощупью нашел ухо, чуть прикусил мочку и выдохнул: — Шшш… Расслабься, meine Schönheit, — он обхватил левой внутреннюю сторону её бедра, разводя ноги шире и вставая между. — Я успею сделать тебе хорошо. И Барнс продолжил с того, на чем его прервали: погладил кругами поджавшийся от возбуждения живот, согревая бионику, запустил её под резинку и без совершенно лишней сейчас прелюдии накрыл ладонью горячую промежность, чувствую как даже от такой поверхностной ласки она сжимается и цепенеет, переставая дышать. Укус кольнул живое плечо, куда она уткнулась лицом, скрывая шумный всхлип и следующие за ним в такт движениям руки звуки удовольствия. До сих пор непостижимым уму Баки образом она особенно любила, когда он ласкал её левой. Отзывалась быстрее, реагировала ярче по мере допустимого. Раньше — чтобы приучить его использовать бионику наравне с живой рукой. «Простимулировать на практике» и «положительно подкрепить опыт» как она сама говорила. Как оказалось в далёком будущем, положительно подкрепила она, скорее, собственный опыт, который никуда не делся за семьдесят лет обширной практики, способной начисто отбить интерес к мужчинам. И ведь отбил. Опыт. Многое. Но о его пальцы она потиралась, мгновенно намокая от потребности ощутить их внутри, слишком потерянно в собственном нарастающем с каждым правильным движением удовольствии, слишком по-настоящему, чтобы можно было заподозрить неискренность или актерскую игру. Нырнув указательным во влажную глубину, подушечку большого Баки оставил на клиторе, отвечая на её попытку прижаться теснее, потереться в нужном темпе и догнать подступающий оргазм… Барнс ждать не заставил, не сегодня, он слушал её тело и следовал ее желаниям, почти сразу добавив второй палец. Откинув голову на его подставленную ладонь вместо слишком хрупкого оконного стекла, она застонала в голос его имя, и Барнс был готов спустить в штаны от одного этого звука, как подросток. Где-то на столе — в другой от них реальности — засветился и завибрировал выданный во временное пользование гаджет, ему вторили вспыхнувшие голубым бусины кимойо… Баки перехватил руку Дианы, тянущуюся к его ширинке, останавливая, мотнул головой в отрицании и лишь ускорил движения пальцами, сам будучи на грани помешательства, потому что оторваться от нее сейчас, не дав желаемого, было пыткой для обоих. И гори гаром весь остальной мир, что бы в нём ни происходило в это мгновение. Переместив руку Диане за спину и крепче прижав к себе содрогающееся в удовольствии тело, Баки мутным от собственных ощущений взглядом прочёл во всплывшем над браслетом галополе:

«В реанимации, состояние критическое».

Барнс закрыл глаза и прижался поцелуем к её виску, пережидая. Бионика — единственное в нём, что не дрожало, собирая отголоски ее захлебнувшегося на пике привычным беззвучием, но до обоюдного сумасшествия яркого оргазма. Вдох-выдох. Вдох. Выдох. Вдох… Контроль. Он украл её короткий благодарный поцелуй, в очередной раз не позволяя увлечь себя взаимностью, в качестве так себе причины выведя текст сообщения. На этот раз на общее обозрение в образовавшееся пространство между ними. Одновременно дотянувшись до благополучно отзвонившего смартфона, переадресовал вызов и, не дожидаясь приветствия с того конца, озвучил ровно: «Нужны зелёные светофоры на всем пути и безопасный коридор, иначе отсутствие случайных жертв не гарантирую». Время очень неудачно близилось к рассвету и первой волне раннерабочих, для которых даже сирены с мигалкой — не аргумент. Притом, что никакое сопровождение манеру экстремального вождения суперсолдата просто не осилит. Поубиваются к херам сами и других потянут за собой. Чёрт, как же не вовремя! Как будто что-то на их долгой памяти когда-то случалось вовремя. Поставив связь на громкую, Диана на ходу задала несколько уточняющих вопросов о причинах, спросила про ключевые показатели, попросила держать в курсе актуальных изменений, а дальше они собирались в своём привычном ритме, молча, переговариваясь друг с другом более быстрым и доступным языком тела. Убираться дочиста было некогда, радикально сжигать — невежливо, они всё-таки в гостях, да и жильцы многоквартирного дома ни в чем повинны не были. Оставалось надеяться на наработанную годами способность, что была сродни инстинкту, не оставлять следов генетических, раз уж с физическими они ничего поделать не могли. Банально не успевали, а разделяться, чтобы быть и тут, и там, в планы не входило. На такой оживший ночной кошмар Баки согласен не был. Точно не сегодня. — Мы ещё сюда вернёмся, — бросила Диана, не глядя попадая ногами в ботинки. — Я не собираюсь торчать на объекте ни одной лишней минуты, а дождаться каких-никаких результатов придётся. Если, конечно, будет чего ждать. — Смирнов, я надеюсь, твоя тачка застрахована, — равнодушно бросил Барнс в пространство, зная, что вызов на фоне продолжался, и, прихватив из холодильника купленную с вечера бутылку протеиновой бурды, вышел из квартиры следом за Хартманн, уже сбежавшей вниз на два пролета. «Попридержи коней, призрачный гонщик. Через две минуты у дома будет машина с дипномерами, светомузыкой по необходимости и приличным уровнем защиты от системы распознавания». — Супер! — Баки догнал Диану, и теперь они шли (обоим хотелось верить, что со стороны это выглядело именно так и укладывалось в среднестатистические рамки) вдоль дома к его торцу. — У водителя глаза тоже ли́ца не распознают? Или предлагаешь мне убрать его, как свидетеля? Между ощерившихся друг на друга неподвижных рядов разномастных авто, местами даже не откопанных от снега, очень резво для скорости, положенной для внутридворовой территории, вкупе с состоянием дорожного полотна и своими размерами лавировал… ну танк на минималках, наверное. Черный, тонированный явно не по букве местного закона и полированный не по погодным условиям. Как будто только что сошёл с конвейера и по состоянию шин даже не прошел обкатку. Барнса настигло дежавю. Фьюри по Вашингтону разъезжал на похожей. Но где тот Вашингтон, а где спальный район Москвы? Впрочем, между собой они уже выяснили, что Смирнов-старший от своего американского «коллеги» не отставал. Точно не по уровню пафоса. Да и личная машинка у него была подозрительно похожая, разве что на первый пристрелочные взгляд чуть постарше поколением, чем предстающая глазам Барнса сейчас. — У первого лица из кортежа увели? — поинтересовался Баки опять же у воздуха, наблюдая, как черная гробина ювелирно сдавала назад, чтобы остановиться водительской дверью точно напротив него. Посветлевшее на глазах стекло быстро позволило оценить примерный уровень технологий и заодно выдохнуть — устранять никого не придётся: салон был пуст. «Базовые настройки уже в вашем телефоне. Поднеси экран к ручке двери и прими управление. Со всем, что захочешь настроить и контролировать самостоятельно, уверен, разберёшься на ходу. И пожалуйста, — собеседник выдержал паузу, повышая значимость предстоящей просьбы и заодно выдавая степень своего тщательно сдерживаемого напряжения: — Пожалуйста, постарайтесь никого не угробить». — Стой! — окликнула Диана, прежде чем связь могла быть прервана. — Переключи меня на Кузьмину, — она попросила с полной уверенностью, что такая опция предусмотрена. Едва кинув равнодушный взгляд на машину и сразу забравшись на переднее пассажирское, она доверила Баки разбираться с управлением и всем остальным сопутствующим, а сама попыталась сосредоточиться на том, в чём была компетентна. — Не думаю, что это хорошая идея, — последовал от Смирнова ответ. Не тот, который он хотел бы дать, точно не тот, который она готовилась услышать в складывающихся обстоятельствах. — Я не ставлю профессионализм Елены под сомнение, но она занята, и, боюсь, не обладает привычным тебе уровнем мультизадачности, особенно если задачи сопряжены с… эмоциями в борьбе за чужую жизнь. — Её эмоции пациента не спасут, — высветившееся голограммой перед ее лицом предупреждение настойчиво требовало пристегнуться, и Хартманн машинально потянулась себе за плечо. — Соедини нас. Я хочу убедиться, что мое вмешательство ещё актуально. Иначе не вижу смысла светить на всех радарах вашего технооборотня в шкуре гражданского авто. Барнс тем временем выкручивал руль в стремлении как можно скорее выбраться из дворового лабиринта на проезжую часть. Что-то на линии щёлкнуло несколько раз, зашумело помехами, после чего установилась тишина. Только где-то на фоне слышался приглушённый ритмичный писк — кардиомонитор. — Я надеюсь, вы ничего ему не успели ввести? — Диана начала без преамбулы. Утро очевидно было не добрым, остальные любезности между ними с учётом ситуации можно было смело опускать. — Из того, что не предписано протоколами Минздрава? Гарантий того, что соединение надёжно и защищено от чужих ушей, не было, так что выражения стоило выбирать. «Воспаление лёгких, на его фоне температура сорок и без препаратов не снижается. Две реанимации с трёх утра. Ещё одну сердце не выдержит, а она понадобится. И скоро». Под визг чужих тормозов и завывание сигналов, выражающих степень общественного порицания, Баки проскочил третий красный и теперь шёл на обгон по встречной, рискуя подставить ни в чем не повинных блюстителей правил. — Это не ответ на мой вопрос. Имейте в виду, что чем больше генетических структур, отличных от исходной, одновременно будет в организме, тем ниже шанс на положительный ответ и выше его непредсказуемость. «Вам действительно безразлично, что именно ваши действия привели к тому…» — Направьте вашу профессиональную нетерпимость ко мне на подготовку, Елена. Нужно помещение без окон, камер и микрофонов, с минимумом мебели. Идеально — секционный зал со столом для вскрытия. Стационарным — это важно. Установившаяся тишина в эфире совпала с первой на пути пробкой, плотность которой исключала возможность взять её нахрапом. На менее габаритном и более маневренном байке — запросто, но внедорожник между плотными рядами мог бы пройти разве только подмяв более мелкие легковушки под себя весом интегрированной в кузов брони. «Вы… — у Кузьминой очевидно не было слов и за минуту молчания они не нашлись. — Серьезно сейчас? Про… вскрытие…» — Если пациента придется фиксировать во время процедуры, — Баки встрял в разговор, не давая Диане прервать его на самой опасной ноте, способной в два счета спровоцировать дока на самодеятельность, — мягкие ремни, стяжки, ленты и всё прочее «этичное», что прямо сейчас приходит вам в голову, не подойдёт, как и любая горизонтальная поверхность, которая не вмонтированный в пол монолитный кусок стали, способный притянуть к себе магнитные фиксаторы, — он посмотрел на Диану и резюмировал: — Секционный стол подойдёт. «Но… как я остальным это объясню? Боже правый!» — А вот его точно не надо, — обрубила Хартманн. — Тело мне нужно живым. Потрудитесь. Сигнал прервался в ответном молчании с той стороны. Во всплывшем меню на консоли управления Диана уже собиралась зажечь всю имеющуюся в распоряжении гирлянду проблесковых маячков, но Баки остановил её и свободной от руля рукой тапнул по вынесенному отдельно значку греческой «ню», скрывающей шкалу частот. — Инфразвуковая пушка? — с долей сомнения уточнила Хартманн. — Скорее, пугалка, — Барнс уже двигал бегунок, перебирая частоты. — Тише, чем сирена, незаметнее, чем светомузыка, если надо подобраться втихую, но с пути подвинет не хуже асфальтоукладчика. — Или заставит кончиться от инсульта прямо в пробке, — Хартманн пожала плечами, давая понять, что ей наплевать на подобную перспективу. — Время, Баки. Или едем, или идём пешком. Давить инфразвуком там, где отсутствовала чисто физическая возможность для маневра было все равно что намеренно добивать лежачих. С бессознательными, а то и вовсе мертвыми водителями их транспорт меньше места занимать не станет — прискорбный факт. Будучи Солдатом на задании Барнс бы уже шел по крышам или между рядов до первой машины в колонне, которую угнал бы, пристрелив водителя и до кучи всех свидетелей. Принять фатальное решение Баки не успел: где-то в отдалении завыли сирены, предвосхищающие появление на пешеходном тротуаре слева мотоцикла с огнями сопровождения. В руке у водителя было то, что бывалые вояки между собой часто именовали матюгальником. Усиленный акустикой звук голоса схлестнулся с аналогичным на той стороне шоссе, накрыв все полосы требованием немедленно уступить дорогу транспортному средству с таким-то номерным знаком. Ускоряя ориентацию глухим страусам с головами в сугробах Баки таки включил сирену, и она взвыла на всю округу помирающей белугой, успешно поглощающей все возможные возмущения, благой мат и торги автомобилистов за то, что на дороге все равны. Медленнее, чем хотелось бы, чем была приучена улучшенная скорость реакции, сплошное полотно машин стало расходиться в стороны, образуя узкий коридор. Мотоциклисты двинулись вперёд, повторяя прежнее требование, Баки не снимал ноги с газа, но и как следует разогнаться не мог, а потому от нечего делать смотрел вдаль, на морозно-сизый горизонт, где гигантские трубы ТЭЦ дышали белым дымом в небо и отстраненно размышлял о том, сколько же людей, обладающих куда меньшим потенциалом возможностей, чем имелся у них, погибло вот так вот, в угоду неудачному времени и обстоятельствам. «Обстоятельства куют нас…» — чертов девиз всей этой затеи с самого её начала. Барнс бы даже предложил дать Смирновым доступ к джету, чтобы Кузьмина могла начать подготовку, ускорив процесс, если бы не понимал, что при всем удобстве и возможной выгоде в моменте они так никогда не поступят в перспективе. Не с чужими передовыми технологиями, которыми сами пользовались лишь благодаря лояльности их создателей и владельцев, не с теми образцами, что эти технологии защищали. Да и сколь бы ни велик был соблазн поступить благородно, не вскроют Смирновы контейнеры без них. — Не знаю, кого ещё из способных молча делать, что прикажут, не задавая вопросов, нашла Кузьмина, планируя прикрыть эксперимент требующей немало рук операцией по пересадке, но ты будешь нужен мне рядом, — Хартманн говорила, не отрывая взгляда от экрана телефона. — Сможешь? Барнс бы вслух сказал, не скупясь на выражения, насколько глупый это вопрос, если бы следом за полыхнувшим белой вспышкой праведным возмущением его не накрыло понимание. Для неё было по-настоящему важно, критически важно его отношение к происходящему. Ведь он единственный мог всё прекратить и, наоборот, не дать вмешаться и прекратить другим, если всё окажется переиграно в решающий момент. Он единственный из всех, кто точно так же, как Котов, был на столе и хорошо понимал, что намертво приваренный к опоре стол гораздо лучше того, который сложится к херам как карточный от первых же конвульсий под преображающим действием «сыворотки». Он единственный из ныне оставшихся в живых, кто уже видел, как это происходит. Когда создавался Эскадрон, Карпов на тот период разве только не пристегнул к себе Солдата для защиты. Видно чуял, сука! — Я останусь рядом, даже если ты внезапно передумаешь и решишь меня выставить. Это не обсуждается, а Кузьминой лучше приставить меня к полезному делу, потому что вряд ли ей понравится, если я буду просто смотреть. Как только они прорвались к выезду на нужную трассу, ведущую прочь из городского муравейника, Барнс вдавил педаль в пол, не планируя тормозить до точки прибытия и понадеявшись, что хотя бы финишную прямую до объекта Смирновым удалось перекрыть. Большой соблазн был бросить машину прямо на въезде и дальше в пределах периметра двигаться своим ходом. Быстро, результативно, но при всех плюсах, с их возможной скоростью передвижения и преодоления препятствий — слишком палевно. И каждая такая ужимка в пользу секретности пожирала время, которого, возможно, уже не осталось. Ситуацию они не мониторили, потому что знание реального положения дел не телепортировало бы их в нужное место. — Я возьму! — Баки подхватил сразу два транспортировочных кейса, как только система дала добро на отстыковку их от стационарной платформы. Третий взяла Диана, и с этим Баки спорить себе запретил. Его содержимое принадлежало ей во всех возможных смыслах от совершенно буквального до чисто символического. Ей и распоряжаться. — Идём.