Январь

— Чувствую себя пустой. Кевин взглянул на меня и протянул бутылку сидра. — Нет, не настолько, — я улыбнулась, обращая взгляд вдаль. Океан переливался под лучами утреннего солнца, поигрывая лёгкой рябью. Где-то далеко, за густыми облаками, виднелся мост, соединяющий западный и восточный берега. Всё казалось таким спокойным. Размеренным и мудрым, тёплым и приятным. Настолько, что хотелось забыть о насущном и спокойно перебирать крупинки песка. Зажимать их в кулак и медленно отпускать, наблюдая, как те сочатся на землю. Улавливать слегка солёный воздух, ощущать его буйные потоки. Он не пил. Я украдкой посмотрела на Кевина, откопавшего пожелтевшую десятку. Бутылка покоилась глубоко в песке, пока его тонкие длинные пальцы разглаживали купюру, пролежавшую здесь, по всей видимости, немало времени. — Ты же не любишь алкоголь, — вздохнула я, делая затяжку и мгновенно запивая её новой порцией. — Но ты любишь, — он поднял на меня глаза. Зелёные, большие и открытые. Его лицо было привычно детским, взгляд — привычно искренним. В тот день он был абсолютно таким же, как и в любой другой, и одновременно самым особенным. Другом, которого я вряд ли заслужила. Мы помолчали. Его пальцы медленно отпустили купюру, и та, подкинутая ветром, опустилась на спокойную гладь воды. Я выдохнула сигаретный дым, наблюдая за тем, как она всё дальше и дальше уплывает в сторону горизонта. В один момент пролетавшая мимо чайка ухватила её и унесла достаточно далеко, чтобы мы потеряли их обеих из виду. Кевин неторопливо поднял бутылку и заглянул в горлышко. — Не мучайся, — я протянула руку, и он повиновался. — И ты тоже, — он грустно улыбнулся, запуская камешек и заставляя воду расходиться ровными кругами. — Поверь, это не осознанный выбор. Точно такой же, как и пить, — я сделала несколько глубоких глотков и отёрла губы рукавом пальто. Он посмотрел на меня, но я была увлечена видом. Следами прошедшего снега недалеко на холме, переливающимися машинами у моста, волнами, бьющимися о покрытые водорослями сваи. — Почему люди выпивают? Я не сразу поняла вопрос: он казался таким детским. — Потому что им больно. Потому что они хотят стереть из памяти то, что так отчаянно тянет вниз, — я посмотрела на океан, обхватывая горло пальцами. — Дать себе возможность подышать, пускай и временно. Избавиться от мук. — Создавая новые? — он посмотрел на сигарету, дымящуюся у меня в руке. Я знала, что он хочет сломать её. Вылить алкоголь и обругать меня за то, как усердно я гублю своё и без того дряхлое здоровье. Но он молчал, переваривая в себе этот гремучий коктейль. Мне нечего было ответить. Момент лёгкой, какой-то летней грусти прошёл, и я вновь окунулась в реальность — холодную, пробирающую до самых костей. К горлу подступил ком. — Пусть лучше эти муки, чем-то, что происходит сейчас. Я закрыла глаза и позволила слезам обнажиться. Приложилась к охладевшему горлышку его бутылки и выпила столько, сколько могла за раз. Ему стало неловко. Он отвернулся. Пытался подобрать слова, придумать что-то, что обязательно, совершенно точно поможет. Метался в страхе сделать ошибку, сказать что-то не то. И промолчал. Его жизнерадостность, его свет — то, что отличало Кевина от тех загруженных и серьёзных взрослых, с которыми я неожиданно оказалась в одном ряду, исчезло. И на миг мне показалось, что это тоже моя вина. Что, возможно, моя драма стала его драмой. Эта мысль отдалась резкой болью. Мне захотелось броситься ему на шею и обнять так крепко, как только могли мои руки, почувствовать его тепло. В тот момент я любила этого человека так сильно, как не любила никогда. Это было что-то особенное. Что-то искреннее, чего я уже не ожидала от себя почувствовать. Но и оно прошло. — Если любит, то простит. — Что? Он поднял на меня глаза, и я увидела в них слёзы. Возможно, это была иллюзия, желание увидеть то, чего на самом деле никогда не было. Но я видела слёзы, отчего сердце было готово замереть. Не отвечая, Кевин взял из моих рук бутылку и отпил, всеми силами пытаясь подавить отвращение. Я смотрела на него, будто онемев. — Кевин… Он повёл рукой, и я замолчала. Бутылка вновь вернулась ко мне в руки. — Спасибо тебе, — выдохнула я, вновь обращая взгляд на мост. — И прости, — уголком глаза я уловила его удивлённый взгляд. — За то, что заставляю тебя и Эмбер переживать. Вы хорошие люди. Пожалуй, даже слишком. — Она — да, — Кевин улыбнулся, подбирая новый камешек. — Я бы женился на этой женщине. Я кинула на него осторожный взгляд и отвернулась, последний раз затягиваясь уже почти дотлевшей сигаретой, прежде чем кинуть её в песок. Он аккуратно поднял окурок. Становилось прохладно. Кевин потянулся и поднялся на ноги, неспешно подходя к плещущейся у берега воде. Солёный ветер трепал его короткие жёсткие волосы. Я засмотрелась, перебирая в руках бутылку. И подошла. — Ты и правда так думаешь? — поравнявшись с ним, я подняла бутылку, и он кинул в неё окурок. — Уверен.

***

— Редкий же Вы нынче гость. — Но желанный? — Как пойдёт, — он повернул ко мне голову и мягко улыбнулся. Я понимающе кивнула и опустила локти на барную стойку, медленно подтягивая к себе меню. В один момент палец прошёлся по шероховатости, и я узнала в ней старые следы, будто оставленные зубочисткой. По телу прошёл холодок. Но я поспешила отбросить неприятные мысли. — Вы похорошели, — я принялась читать меню, но, заметив его ироничный взгляд, подняла глаза. — Место, конечно же. Бармен усмехнулся и продолжил протирать стаканы. — Не могу не согласиться, — ответил он, взяв новый. — Иной раз казалось, будто идёшь на работу в самый глубинный уголок ада. Теперь же сюда хочется возвращаться. Всё это не без спонсорской поддержки, конечно. Я внимательно посмотрела на него поверх меню. — Как обычно? — он добродушно улыбнулся, положив тряпку себе на плечо. Опустив глаза, я нашла строчку, которую с таким интересом искала. Строчку, которую когда-то не приходилось озвучивать, чтобы сделать заказ. «Мне плохо». — Боюсь, уже не актуально, — я отложила меню и толкнула его вперёд. — Виски. Со льдом. — По Вашим глазам так не скажешь, — он присел, чтобы вытащить бутылку, и я отвернулась, направляя взгляд в глубины танцпола. Это место действительно похорошело. Старое сгнившее дерево столов сменилось на новое, молодое и свежее. Удушающая музыка прервалась, и теперь уши ласкал ненавязчивый мотив — такой, который не отвлекал от мыслей. Но главное изменение состояло не в новых светильниках, свете и интерьере. Люди. Люди стали другими. Когда-то они казались мне чёрной массой. Теперь же эту массу едва ли можно было обобщить. Такие разные — солидные и не очень, красивые и не очень — они составляли новый клуб. И в тот день я испытала единение с ними — чувство, никогда не возникавшее ранее. Задумавшись, я обвела взглядом весь нижний ярус и остановилась на месте, расположение которого навсегда вгрызлось мне в память. Это её место. Вспомнив самое начало, я невольно улыбнулась, но мимолётная ностальгия тут же сменилась тупым чувством горя. Не преходящим. И не сбивающимся. Я взяла любезно поданный стакан и покрутила его, помогая льду растопиться. Неожиданно захотелось выплакаться, и на мгновение в голове зажглась мысль о том, чтобы сделать это в туалете, но я лишь сжала стакан и удержала порыв. Если так часто плакать, то скоро я навсегда потеряю возможность плакать. Вздохнув, я выпила виски, ощущая колкое прикосновение льда к верхней губе и острое жжение в горле. — Смог бы ты простить измену? Бармен, всё это время стоявший ко мне спиной, повернулся. Лицо его было задумчивым. — Зависит от измены, — он взял мой пустой стакан и повертел его в руках, смакуя свои мысли. — Люди совершают разные глупости. Суть лишь в том, почему они их совершают. И если разобраться в причине, то даже измена не покажется такой болезненной. — Интересная мысль, — я достала сигарету, и он учтиво зажёг её. — Благодарю. Я затянулась и медленно выдохнула дым, наблюдая за ним, пока тот не растворился где-то у лампы. Моему поступку не было оправдания. Каждый день, уже засыпая, я старалась понять, что толкнуло меня на это, что привлекло меня в той женщине настолько, что я потеряла голову. И всякий раз вывод состоял в том, что я поступаю плохо не потому, что третье лицо дурно на меня влияет. А потому что я больна. Моя причина лежала на поверхности, но я не знала, как с ней бороться. Я понимала, что основой той мерзости, в которую я окунулась с головой, является моя собственная несостоятельность. Что не было чего-то, что не могла бы дать Джулия, и чего-то, что могла бы дать Бонни. Я всего лишь треснувший сосуд, из которого просочились лишние чувства. Засунув руку во внутренний карман, я вытащила оттуда белый конверт. — Роберт. Бармен обернулся. Лицо его расплылось в уже знакомой мне добродушной улыбке. Я медленно опустила конверт на стойку и подтолкнула его. — Всё-таки желанный, — подмигнул он.

***

Этот месяц был самым тяжёлым. Январь шёл стремительно, буйно, ломая своими вихрями ветки, обрывая провода и лишая районы электричества, поднимая сугробы, иные из которых касались колен. Люди стремились укрыться от зимы за толстыми стенами, окружить себя уютом, на миг забыть о хлопьях снега, непрерывно бьющих в окна. Ненастная погода держалась долго, но месяц подходил к концу, и ей на смену пришло нечто совершенно непохожее. Пришла смерть. Ветра стихли, снег падал редко и лениво. Природа застыла: деревья онемели в причудливых позах, сверкая покрытыми льдом ветвями, земля продрогла и превратилась в сплошную белую простыню — но простыню гораздо твёрже, чем камень. Облака разошлись, небо стало однотонным и серым. И во всём этом оцепенении танцевал только пар. Пар, который источали люди, горячий, живой. Но и его было мало, чтобы растопить лёд. Я приподняла озябшей рукой шарф, чтобы прикрыть нос, и снова открыла глаза. День давно стал короче, потому фонари горели тусклым огнём. Редкий прохожий заглянул в их свет, чтобы уловить тонкие хлопья снега, но безуспешно — сегодняшний вечер был тихим и морозным. Проводив его взглядом, я поёжилась, чтобы согреться. Нить мыслей оборвалась, и теперь мне предстояло найти новую. В противном случае я нашла бы только уныние и холод. В её окне горел тусклый свет — настольная лампа, не иначе. Наверное, пишет что-то по работе. Или сочиняет любовное письмо таинственному незнакомцу. А может, просто рассказывает дневнику, каким был сегодняшний зимний день. Я ухмыльнулась. Это было забавно. Бесконечно выдумывать, понимания, что у тебя не получится узнать, какая из выдумок верная. Горел бы в других окнах свет, я бы переключилась на них и сочинила новый рассказ. Ведь это моя работа — сочинять? — Холодно сегодня… Резко моргнув, я повернула голову и увидела пожилую женщину, медленно присаживающуюся на скамейку рядом со мной. Её трость утонула в снегу по треть. Окинув её взглядом, я вновь обратила внимание на окно. Единственная тень в нём двинулась, но вновь застыла. — А ты не очень-то разговорчива, — она поправила шапку и взялась за трость обеими руками. На них не было перчаток. Я вновь обернулась к ней. — Вы не задавали вопросов. — В нынешнее время обязательно нужны вопросы, чтобы начать беседу? — она улыбнулась, и улыбка её была по-старчески приветливой. Мы помолчали. — Я живу вон в той квартире, — женщина подняла трость, — а людям в моём возрасте редко удаётся найти занятие по душе. Поэтому я смотрю в окно. Я вынула одубевшую пачку сигарет и вытащила последнюю. — Вы не против? Незнакомка лишь улыбнулась. — Каждое поколение ищет своё утешение. Может, стоит порадоваться, что ваше такое безобидное? Вспыхнул тусклый огонёк, и я молча затянулась, продолжая наблюдать за окном. Тень не двигалась. — Значит, Вы видели меня, — я медленно выдохнула, ощущая горькое послевкусие на языке и лёгкое головокружение. — Именно так. И окно, в которое ты смотришь, тоже видела. Знаешь, это забавно, смотреть на людей, идущих по делам… — Я сижу. -…или сидящих по делам. Я могу придумать целую дюжину историй о тебе, но никогда не узнаю, какая из них хоть на грош правдива. Откашлявшись в перчатку, я кинула только начатый окурок в снег и примяла его ботинком. Её слова могли бы вызвать у меня интерес — но там, где пусто, откликаться было нечему. — И что же Вы придумали обо мне? — я повернулась к ней, но не встретила ответного жеста. — Я придумала, что ты каждый день приходишь сюда потому, что в моём доме живёт важный для тебя человек. Кто-то, с кем ты очень хочешь поговорить. И я решила, что смогу помочь. — Вы — мне? — я лишь подняла одну бровь. — Дай мне свою руку, — она отпустила трость и протянула мне свою. Кинув настороженный взгляд, я всё же повиновалась. Женщина взяла её и аккуратно стянула перчатку — но холод, как я ожидала, не сковал их. Наши руки лежали рядом. Исхудавшая, бледная, с выступающими голубыми венами, ровно тянущимися до самого запястья. И рыхлая, слегка подрагивающая, покрытая то тут, то там глубокими морщинами и коричневатыми пятнами. — Видишь? — она кивнула. — Между нами добрых сорок лет разницы. Как думаешь, за эти года я не разу не испытывала тех чувств, которые сейчас испытываешь ты? — Но что я испытываю? — Что угодно, — она легко пожала плечами. — Страх? Стыд? Отчаяние? Желание вернуть то, что у тебя отняли? Или ты отняла сама? А может, пустоту? Пустоту. — Я не могу знать, что у тебя здесь, — она подняла руку, коснулась пальцем моего лба. — Но я знаю одно: там, — и указала пальцем на окно, — тебе что-то нужно. Старики любят ворчать, а молодые их не слушать, но сделай мне милость. — Милость? — в один миг я осознала, что задаю только вопросы. Женщина кивнула. — Проводи меня до подъезда. И войди наконец-то в него. Вновь наступила тишина. Я видела, как редкие снежинки падают на её старую, много раз стираную розовую шапочку и оседают на ней, не тая. Как её бледные жидкие глаза смотрят на меня, но в их взгляде невозможно было разобрать эмоции. Её маленькая скрученная фигура, её худенькие жилистые руки, крепко сжимающие трость, её тонкие поджатые губы — всё в ней было миниатюрное и до жалости древнее. Я молча поднялась со скамейки, и снег посыпался вслед за мной. — Пойдёмте, — тихо проговорила я, протянув руку. Она подхватила её и медленно поднялась, разгибая больные ноги. Мы побрели вперёд, оставляя глубокие следы в снегу, заставляя его приятно похрустывать. В один момент где-то в верхушке ближайшего дерева каркнула ворона. Я обернулась посмотреть, но на её месте лишь мерно покачивалась ветка. Дверь подъезда подлатали, но открывалась она с трудом и скрипом. Я потянула её на себя обеими руками и остановилась, чтобы пропустить женщину вперёд. Но никто не шёл. В груди похолодело, и я приставила ногу, чтобы задержать дверь. На белоснежном дворе было пусто, и компанию мне составляли лишь редкие птицы, тёмными точками видневшиеся у самых верхушек. Голова закружилась, и я сжала руки, чувствуя, как напряглись пальцы в перчатках. В перчатках. Отшатнувшись, я переступила порог подъезда. — Постойте, придержите! — мужской голос заставил меня выйти из транса. — Спасибо огромное. Молодой человек с ярким свёртком в руках улыбнулся мне и прошёл вглубь подъезда. Я проводила его тревожным взглядом и поспешила следом, оставляя мокрые следы на серых, готовых в любую минуту обвалиться ступеньках. Мы поднимались молча. Пока я не осознала, куда он шёл. Это чувство было резким, колким. Что-то острее иглы ударило меня в живот и горло, и я сжала кулаки, медленно спускаясь вниз — так, чтобы видеть его, но оставаться незаметной. Незнакомец переминулся с ноги на ногу, занёс руку и уже был готов постучать в мою дверь, но задумался. Меня оглушило злобой. Жгучей, словно лава, смесью, медленно растекающейся по телу и конечностям, оседающей где-то глубоко в груди. В тот миг я не хотела рассуждать здраво, выяснять и делать выводы. Что-то внутри меня сорвалось с крючка — что-то очень тяжёлое, что-то гнувшее этот крючок с того дня, когда я обнаружила свою квартиру пустой и холодной. И теперь я почувствовала лёгкость. Почувствовала силу, неистово ищущую выход. В два шага я настигла его и схватила за плечи. — Прошу прощения? — он хотел повернуться, но я толкнула его вперёд. Свёрток упал и откатился в сторону. Он повернулся, чтобы защититься. В замке завозился ключ, и дверь открылась. Я увидела её лицо, эти яркие большие глаза на бледном уставшем лице. И что-то подстегнуло меня с большей силой. — Прощаю. Удар вышел косым. Я не умела бить людей, и в последний миг что-то оттянуло меня назад. Незнакомец стёр кровь с губы и бросился вперёд, хватая меня за ворот и опуская в пролёт этажей. Я слышала её крик, её просьбы остановиться, слышала, как она схватила его за спину. Звуки притупились, и на секунду мне показалось, что я теряю сознание, но страх быть опрокинутой вскоре взял верх. Я оттолкнула его от себя ногой и ударила следом в лицо, стараясь попасть в челюсть. Кулак пронзило резкой болью, и я инстинктивно схватилась за него свободной рукой, и незнакомец хлестнул меня по лицу. В глазах на мгновение потемнело, и я опёрлась о стену, стараясь сохранить равновесие. Стук сердца отдавался в висках. — Остановитесь, чёрт бы вас побрал! — она кричала. Незнакомец застыл, дрожа всем телом и утирая губу. Его челюсть двигалась, он хотел что-то сказать, но испуг удерживал его стальной хваткой. Джулия тяжело дышала, расставив между нами руки. Тогда я поняла, что это мой шанс. Гнев вспыхнул от новой искры. Собрав последние силы, я оттолкнулась от стены и бросилась вперёд, но она перегородила дорогу. В порыве ярости я обеими руками схватила её за шею, но тут же отпустила, будто ошпарившись. Джулия смотрела на меня с жалостью и болью, и слёзы, медленно текущие по её щекам, заставили меня на мгновение остыть. Но лишь на мгновение. Я двинулась снова, и в этот раз незнакомец пошёл навстречу, но она оттолкнула меня назад. Споткнувшись о порог, я ввались в квартиру и попыталась подняться на ноги, но дверь закрылась прямо перед моим лицом. В замке дрогнул ключ.

***

— Ты не забываешь его кормить? Я подняла голову и окинула взглядом её спину, стирая влажным тампоном кровь, текущую из носа. — Нет. Конечно, нет, — я отвела взгляд в сторону и посмотрела в окно. На улице уже зажглись фонари, и снег трусил под лучами их яркого света. Снежинок было так много, что они буквально облепливали окно, иной раз не давая разглядеть то, что находилось на той стороне. Где-то сверху доносилась приглушённая музыка, а стоявшая на столе старая лампа тускло освещала кухню. Всё в этом месте было скромным, маленьким, но невероятно уютным, и, если бы не обстоятельства, я бы позволила себе насладиться атмосферой маленькой квартиры. Запах жареной еды отвлёк меня, и я повернулась, поднимая руку. — Не вытирай рукавом, — и вновь опуская её. На секунду эта сцена заставила меня улыбнуться. То, как она по привычке заботилось обо мне, как её тон не требовал возражений, — всё это напомнило мне о прошлом. Прошлом, которое ещё совсем недавно было счастливым настоящим. Мы помолчали. Я чувствовала, что должна что-то сказать, но слова испарились — их словно выбили одним тяжелым ударом. На стол опустилась кружка горячего чая, но я не решилась взять её. На мгновение наши взгляды пересеклись, но Джулия тут же отвернулась, возвращаясь к плите. Возникло то самое неприятное чувство неловкости, когда два человека совершенно точно не должны были сойтись в одном месте. Мы будто стали частями разного пазла — не подходящими друг другу, чуждыми, и я знала, что она тоже ощущает себя не в своей тарелке. В душе я ощущала сильнейшее желание нарушить ход этой драмы, обнять её, закрыть глаза и открыть их тогда, когда всё встанет на свои места. Я смотрела на эту женщину со спины и понимала, что красивее её никого не было и уже никогда не будет. Что если бы мне предложили продать весь мир ради призрачной возможности поднять в её глазах, я бы согласилась, не раздумывая. Но моё желание было невзаимным. Она впустила меня только потому, что я не успела стать для неё откровенно противной. Или потому, что сострадание не позволило ей выгнать человека, которого ударили. А возможно, причина была ещё более прозаична и обыденна — чтобы я заплатила за ущерб, нанесённый курьеру. От мысли о нём внутри что-то сжалось, и я испытала острое чувство стыда. В тот вечер всё чувства были острыми и болезненными. И, казалось бы, хуже быть уже не может. Казалось бы, что истории настал закономерный конец, и мне предстояло выйти и закрыть за собой дверь, никогда больше не беспокоя женщину, чьи чувства я подвела и растоптала. Наверное, благородный человек на моём месте поступил бы именно так — и большинство поддержало бы его героический поступок. Но я не из благородных. Я знала, что не смогу уйти. Всем нутром ощущала, что это подобно долгой мучительной смерти. Что в этом мире моё место — это место рядом с ней. В тот момент я не знала, что пугает меня больше: тот факт, что я поступаю плохо и эгоистично, или то, с какой уверенностью я думала, что поступаю правильно. Вслед за чаем опустилась тарелка, и я поняла, что не следует пренебрегать её гостеприимством. Джулия села на другой стул, скрестила руки и отвернулась к окну. Я начала есть. Она посмотрела на меня один раз, но я запомнила этот взгляд очень хорошо. Тогда мне казалось, что в нём смешаны самые сильные чувства — любовь и ненависть одновременно. Я подозревала, что каким бы гадким ни был мой поступок, он не способен в одночасье вырвать любовь на корню. Но знала, что вполне способен задавить все самые хорошие качества, которые я ценила в ней. И самое главное из них уже было придушено. Искренность. Я знала её как самого чувственного человека. Того самого, который мог неосознанно найти подход ко всем, иной раз даже и не замечая этого. Того, к кому тянутся люди просто потому, что рядом с ней ощущаешь спокойствие и поддержку — что ещё нужно человеку, задавленному повседневным бытом? Джулия была для меня отдельным миром — таким, куда каждый день хотелось возвращаться. Она наполняла меня силами, тихо и кротко переживая за мои неудачи и громко радуясь даже самому маленькому успеху. Давала ощущение нужности, ощущение того, что меня ждут. Она была моей музой. Женщиной, ради которой я старалась быть лучшей. И без которой моё существование не имело никакого смысла. Но теперь Джулия казалось холоднее льда. Мы смотрели друг на друга молча. Я знала, что она видит, как я изменилась — стала жалкой, разбитой и потерянной. — Спасибо, — тихо произнесла я, складывая приборы в тарелку. Она промолчала, вновь отвернувшись к окну. И мне искренне захотелось поплакать. — Я пойду? — это было, скорее, утверждение, нежели вопрос. Джулия кивнула и поднялась со стула, провожая меня до двери. Я одевалась и понимала, что делаю это медленнее, чем следовало бы. Мою голову не покидала мысль о том, что это наша последняя встреча. Я выпрямилась, заглядывая ей в глаза. Зелёные и холодные, словно дорогой и недоступный драгоценный камень. И предприняла самую глупую попытку обнять её. Глупую, но совершенно искреннюю. — Не надо, — она отпрянула и сделала шаг назад. — Просто уходи. Мне стыло стыдно. Настолько, что я нашла в себе силы только на то, чтобы скрыть слёзы и выйти.

***

Я не смогла скрыть слёз перед самой собой. Они текли беспощадно, заливая руль, который я удерживала хлипкой хваткой. Снег носился вокруг и бил в окно, стараясь достать меня, но я не обращала внимания. Мой мир снова рухнул. Снова, хотя я и не думала, что там есть, чему падать. Прокричав что-то невнятное, я ударила кулаком по сердцевине, и машина издала короткий сигнал, согнавший редких птиц с веток. Я бы била ещё и ещё, но сил хватало лишь на то, чтобы плакать. Я чувствовала, как с исчезновением этих отношений пропадаю сама. Как-то, чем я гордилась больше всего, мой интеллект, вянет и скуднеет, что моя психика не выдерживает уже сейчас и точно не выдержит ещё через месяц. Что нахождение в дали от этого человека для меня невозможно. Ни сейчас. Ни когда-либо ещё. Утерев слёзы, я выхватила мобильник. Но звонить было некому. Моя драма накрыла всех тех, кто был мне дорог, — и внесла в их жизни незаслуженный негатив. Я чувствовала себя виноватой перед всеми, перед всем миром. И не знала, как попросить прощения. Не знала, что делать, чтобы сплошная чёрная полоса наконец-то побелела. Именно тогда раздался звонок. Звонок, заставивший меня поверить в чудо даже для самого падшего человека. — Подожди меня у подъезда.