Кукла

      — Заскучали, леди?       Гробовщик стоит сбоку, тыкая в щеку кончиком чёрного ногтя. Отмахиваюсь, чуть не свалившись со стула, но с шипением успеваю зацепиться за край гроба. У директора похоронного бюро это вызывает улыбку. Хихикнув, он направляется к одному из пяти гробов, прибывших недавно. Работая с очередным «клиентом», Гробовщик восхищается красотой, нависая над телами. Слова, ласковые, протягивающие, будто Легендарный пробует их на вкус, завораживают, но одновременно и пугают. Всё-таки говорит он загадочно и красиво.       Поднимаюсь со стула и поправляю край рубашки. Уильям решает, что в платье мне передвигаться будет неудобно, именно поэтому достает одежду моего размера. Не заправленная белая рубашка, короткий чёрный жилет, чёрные облегающие брюки с кожаным ремешком заправлены в тёмно-коричневые сапоги на невысоком каблуке. Обувка на шнурках до самых колен украшена фиолетовыми бантиками. Для аксессуаров жнец использует большой тёмно-фиолетовый бант на шею. Волосы же приходится завязать в высокий хвост. Я отделяю при этом более коротковатые — до плеч — пряди, прикрывая правый глаз. Отросшая чёлка попросту теряется в волосах. Наверное, Уильям следует строгим правилам Департамента, где жнецам приходится носить строгие костюмы. Возможно, в такой одежде ходят работники женского пола. Вот только почему штаны, а не юбка, остаётся для меня загадкой. И откуда у него эта одежда?       Подхожу к одному из гробов и, усевшись на колени, рассматриваю детский труп. Черноволосому мальчику лет десять, а может и меньше. Бледное лицо с посиневшими губами запачкано пылью и грязью, но следов насилия и крови я не вижу. Глаза закрыты, а ресницы слипшиеся. Сразу вижу, что перед гибелью он плакал. Тонкие и худые руки сложены на груди. На мальчишке лишь грязная, зелёная рубашонка, а синие штаны покрыты заплатками, нитками, дырками.       Наклоняюсь к тельцу, проводя подушечками пальцев по щеке. Холод обжигает пальцы, я отдергиваю руку лишь на мгновение, а затем вновь прикасаюсь к лицу. «Рано или поздно я тоже окажусь здесь, малец, — улыбаюсь, глядя на спокойное лицо. — Рано или поздно все мы окажемся в гробах, под сырой землёй, в безграничной тьме». Пальцы скользят по шее, касаясь виднеющейся ключицы и отстраняются. Сижу у гроба, положив на край подбородок, пальцами поглаживая дерево.       — Дети — цветы жизни… — смеется Гробовщик где-то сбоку.       — На могиле родителей, — дополняю я, поднимая голову и выдыхая. Легендарный сверкает ярко-зелёным глазом, довольно улыбаясь. — Теперь же у этого бедолаги родители примут роль цветков, навещая могилку по несколько раз в месяц. Плача над грязной землей, крича, дрожащими руками опуская свежие цветы.       — Как красиво говорите, леди, — прыскает в кулак Легендарный. — Мёртвые же прекрасны, вы не находите? Эта фарфоровая, холодная, нежная кожа. Эти блеклые, красивые, но пустые глаза. Треснувшие губы покрылись тонкой корочкой синего холода. И их тельце, худое, бледное, медленно иссякает, рассыпаясь в пыль. Они спокойно лежат в мягком бархате, ожидая своей церемонии, ожидая своего последнего праздника, на котором они будут сиять. Жаль, что уже они не смогут отпраздновать оставшиеся. Такова наша судьба. Рано или поздно у всех нас будет своё последнее общее торжество. И я очень хочу присутствовать на вашей церемонии. Вы же пригласите меня, миледи?       Отвечаю тихим смешком и улыбкой.       «Не дождешься, ублюдок, не дождёшься…».       — Вас что-то тревожит? — интересуется мужчина, наклоняя голову.       — Нет, бросьте! — смеюсь, отмахиваясь и отворачиваясь от повеселевшего Гробовщика. — Ничего не тревожит. Ничего.       Поднимаюсь с пола и в два шага оказываюсь у гроба, стоящего у стенки рядом с дверью. Забравшись на достаточно высокий гроб, я прижимаюсь спиной к стенке, забиваясь я угол, будто опасаясь чего-то. Гробовщик на это лишь хихикает, склоняясь над трупом мальчишки, начиная что-то щупать. Вытягиваю ноги и, откинувшись спиной назад, закрываю глава. Уильяма нет уже четыре часа, а из лавки Гробовщик меня не выпускает. Ти Спирс просто оставляет меня с Легендарным и уходит, не говоря ни слова. Изначально думаю, что жнец просто так избавляется от меня, но Гробовщик поясняет, что у Уильяма просто много работы, для которой ему нужно уединиться. Я более-менее успокаиваюсь, позволяя директору похоронного бюро заняться своими делами. Иногда он отвлекается, спрашивая, ничего ли мне не нужно. Гробовщик делится рассказами, печеньем и чаем, выслушивает и мои истории. Больше всего ему нравится слушать о технологиях, о городах и том, что будет ждать людей в будущем. Пару раз даже умудряюсь рассмешить его.       Мне удается даже подремать, а просыпаюсь я от голосов и скрипов половиц под чьими-то ногами. Хочу позвать Гробовщика, но меня вновь укладывают на гроб. Гробовщик говорит, что ещё не время просыпаться. Я ворочаюсь, устраиваясь поудобнее, а через некоторое время опять засыпаю, подмяв под себя руки.

***

      Грозный удар раздаётся у самого уха. Громко. Больно. До скрежета зубов. До блестящих слёз на краешках глаз. Вжимаюсь спиной в стену, поднимаю голову. Зелёные глаза злобно сверкают, блик за секунду проносится по стеклышкам, угрожающе блеснув. Злобно царапает стенку, хватая за ленточку на шее. Притягивает к себе. Знакомо. Близко. Насильно. Ощутимо. До дрожи в коленках. Грубый, настойчивый голос оставляет мороз на коже, страх. Всё тот же горящий, колючий страх.       — Грелль, — тишина. Позвать ещё раз. Приблизиться сквозь страх. Прикоснуться подушечками пальцев к бледной щеке, поглаживая скулу. Ещё страшнее. Ещё больнее. — Грелль.       У меня срывается дыхание. Лишь вдох. И ничего большее. Рот слабо приоткрыт, тело замирает. Здесь. Рядом. Близко. На щеках уже высохли слезы. Чувствую его тепло. Прикоснуться к красному плащу, приникнуть к чужому, но в глубине души родному телу. Обнять руками, цепляясь, словно утопающий цепляется за соломинку. Уже привыкаю прижиматься самой, либо же оказываюсь прижатой насильно. Сейчас, здесь, только руки, обвивающие шею, только пальцы, гладящие волосы. Так ближе. Так спокойнее.       Встать на носочки, запрокинуть голову, позволяя тёплым губам скользнуть по шее. Позволяя острым зубам прикоснуться к коже, позволяя оставить заметные, яркие метки, который сойдут нескоро. Резко. Меня прижимают сильнее, заставляя прогнуться в пояснице. Подхватывают, отрывая от земли. Закидываю руки на шею жнеца, доверчиво прижимаясь.       Я хочу вспомнить всё. Вспомнить всё до последнего касания, до тяжелого вздоха, до хриплого, издевающегося смешка, до грубых прикосновений, оставляющих синяки, тупую, медленно утихающую боль. Я хочу видеть твою широкую улыбку, глаза, сверкающие похотью, издевательством. Но это же не ты, верно? Последнее, кажется, вслух.       До боли сжимаешь запястья, прижимая их к холодной кирпичной стенке. Твой голос — пропитанный издевкой, похотью, властью — тонет, вязнет, доходя до слуха стихающими отголосками. Пока не превращается в шевеление губ, в широкую, злорадную улыбку. Отвожу взгляд первой. Усмехаешься, смиряясь с моей непокорностью. Недоверие, страх, боль. Усталость. Да, я устаю. Устаю по этим грубым захватам, по этим больным, пульсирующим меткам, устаю по ярко-зелёным, абсентовым, бесчувственным глазам с длинными ресницами. От переизбытка красного начинает воротить. Но ты любишь красный. И именно поэтому опять кусаешь кожу, царапая, прокусывая её до яркой, вишнёвой, горячей крови. Чувствую, как она стекает по ключице, рубашка неприятно липнет к телу. Сжимаю зубы, сдерживая крик. С губ срывается только стон, жалкое мычание, пропитанное болью, злостью, ненавистью.       Ненавижу до такой степени, что буду терпеть всё это, сжимая зубы, корчась от боли, крупно дрожа от твоих соприкосновений. И буду делать вид, что не замечаю, хотя рвётся наружу громкое и жалобное «Хватит!». До боли сжимая пальцы в кулаки, буду терпеть заломленные за головой руки, блуждающие ладони по телу, пальцы, зарывающиеся в волосы. Ненавижу до такой степени, что буду молчать, глотая крики и мольбы, задыхаясь ими. Голос хрипнет, вязнет и утихает, уступает место мерзким хрипам и всхлипываниям. Уже не помню, когда прошу тебя прекратить всё это. Ненавижу до такой степени, что готова убить. Ненавижу… до такой степени, что… буду терпеть…       И мысли снедают, опрокидываясь на голову густым и ледяным туманом, снедают все те остатки того, что можно было ещё назвать желанием жить. Мысли пожирают живую меня, заглатывая огромные куски, с хрустом, с треском вырывая их. Безболезненно, небрежно. Мысли с шипением отползают, чавкая оставшимися кусочками, облизываясь, оставляя разбитые воспоминания.       Понимаю, что больше не могу смотреть на тебя. Опускаю голову, жмурюсь, пытаясь стереть твой облик, но знакомые, въевшиеся в память черты, изгибы тела кружат как назойливые мухи. Теряю счёт времени, теряю счёт слов. Уже не знаю, сколько нашептываю твоё имя. Нашептываю до тех пор, пока из горла не вырывается хрип. Просто всё пересохло. На губах застывают кровь и слёзы. Их привкус внутри.       — Грелль, — громче, но хрипло, ожидая хоть какой-то реакции. Поднять голову, с мольбой, надеждой глядя в глаза. Просто знать, что ты слышишь, просто знать, что ты видишь меня. Повторяя уже тише, спокойнее. Уверена, что ты меня слышишь. Просто насладиться этим словом, буквами, звонкостью, яркостью, мягкостью твоего имени. Тихо, еле шевеля губами, будто пытаясь заново выговорить имя: — Грелль.       Ты скалишься, словно дикий зверь, и толкаешь. Падаю на пыльную дорогу, прикладываясь лбом о камни. Затуманенными глазами гляжу на развивающийся красный плащ, высокие каблуки, ярко-красные волосы, на твою спину, буравя её взглядом, слушая затихающий стук каблуков. Ты уходишь, даже не оборачиваясь. Уходишь. Молча. Без слов. Без воспоминаний. Без грусти. Без оглядки. Уходишь, не думая обо мне.       Тогда почему по твоим щекам текут слёзы?