Кукла

      Тело бьёт лёгкий трепет. Я вырываю запястье из цепких пальцев и оборачиваюсь, прислоняясь к стене спиной, прижимая к груди заболевшую правую руку. В ушах слышится стук сердца.       Гробовщик остаётся непоколебим. Жнец молчит, слегка подняв руку. На его лице нет привычной ухмылки. Наклонив голову, мужчина поддаётся вперед, накрывая меня своей тенью. Я опускаю голову, вжимаю её в плечи и жмурюсь.       — Что с вами? — тихо спрашивает он. Тёплая ладонь касается израненной щеки.       Вздох. Я поворачиваю голову в сторону и чуть приоткрываю глаза, глядя на красный ковёр с золотыми полосками по бокам. Слова застревают в горле.       — Мне… снятся кошмары…       — Что в них?       — В глубинах своего сознания я натыкаюсь на это каждую ночь. Что-то издевается надо мной, делает больно и страшно. Оно смеётся, предлагая помощь… взамен на мою душу.       — А вы? — шепчет Гробовщик, убирая за ухо выпавшую прядь.       — А я просыпаюсь в слезах и холодном поту, чтобы, — тяжкий вздох, — опять до утра сидеть на кровати, обняв колени и говорить «Это сон, это сон, это сон». Знаете, я всегда хотела избежать любой близости с человеком, любых взаимоотношений. Я заперла все свои чувства в маленьком сундучке и закопала под маленьким ростком, в надежде, что, когда из ростка вырастет большое дерево, оно оплетёт своими крепкими и большими корнями этот клад, не давая его отыскать. Я закопала все свои чувства, а сегодня пытаюсь спасти свою душу.       — Вы любили… — утверждение, не вопрос.       — Нет, не любила и не пыталась, — сухо и тихо.       — Тогда почему вы плачете?       — Мне просто больно.       Гробовщик качает головой.       — Болит не здесь, где ноют раны и зудят синяки на теле, — подушечки пальцев касаются щеки, очерчивают синяк и скользят вниз, поглаживая следы на шее от чужих пальцев. Я жмурюсь и сглатываю, прислоняясь затылком к холодной стенке. Крепкая ладонь замирает на груди. — Болит там, где не видно.       Шумный выдох.       Резким движением руки вцепиться в длинные серебристые пряди чёлки и убрать их от бледного лица. Уставшие зелёно-салатовые глаза. Хрустальные слёзы, текущие по щекам. Губы, сжатые в тонкую линию.       Жнец плачет.       А когда ноги его уже не держат, он опускается на колени и утягивает меня за собой. Сжимая в объятиях, словно плюшевую игрушку, Легендарный утыкается лицом мне в плечо. И плачет. Плачет навзрыд. Я ощущаю, как мокнет от чужих слёз рубашка. Жнец что-то неразборчиво шепчет, шарит по моей спине руками и покачивается.       А я просто стою на коленях, опустив голову на его плечо, и смотрю в стенку. Даже когда руки мои свободны, я не обнимаю жнеца, не прижимаю его к груди крепче и не глажу по волосам успокаивающими движениями, нашептывая что-то на ухо. Плакать — это так же нормально, как и смех. Человек ты или нет… слёзы свойственны всем.       — А вы — любили… — утверждение, не вопрос.

***

      Лунная ночь. Прохладный солёный воздух.       Лежать на холодной металлической палубе, раскинув руки в стороны и смотреть в тёмное небо, усыпанное звёздами. Тёмное, почти чёрное, мелкие белые точки, сияющие в этой тьме. Вздохнуть и выдохнуть.       — Не боитесь заболеть?       Гробовщик присаживается рядом, откидываясь на руки и поднимая голову, подставляя лицо холодному лунному свету. Кожа приобретает мертвенно-бледный оттенок.       — Нет, — отзываюсь я, вновь поднимая взгляд к небу. — Вам тоже не спится?       Тишина. Ответ очевиден. Мы вдвоём всё прекрасно понимаем. Это спокойно. Лежать, расслабившись, отдавшись в объятия холодного ночного воздуха и света бледно-жёлтой луны. По телу разливается знакомое чувство спокойствия и лёгкого счастья. Сейчас, лежа на холодном металле, я буквально чувствую тепло, исходящее от жнеца. Хочется прижаться ближе. От него пахнет уже едким, но почему-то слегка полюбившимся формалином. Хочется уткнуться в серый балахон, вдыхая этот запах до потери сознания.       Вот он, сидит рядом, задумчиво устремив взгляд в звёздное небо.       — Гробовщик? — шепчу я, зная, что он всё равно меня услышит.       — Да, миледи?       — А вы бы хотели, чтобы я… ну… — тихая усмешка, — всё-таки оказалась там?       — Где «там»? — допытывается мужчина.       — В гробу. «И я очень хочу присутствовать на вашей церемонии». Разве это были не ваши слова? Вы бы хотели увидеть меня в гробу, который подобрали бы сами?       — Вы так рвётесь сблизиться со Смертью, — произносит Легендарный, придвигаясь ближе.       — Зачем же мне рваться, если сама Смерть уже здесь. Сидит прямо передо мной, — отвечаю я, усаживаясь на колени и кладя свою руку на холодную руку жнеца.       — Привязавшись ко мне, вы подписали своеобразный контракт, позволив мне нацепить на вас ошейник с цепью, — говорит Гробовщик, касаясь кончиками пальцев моей шеи. — Вы не боитесь, что я могу случайно дёрнуть за эту цепь, тем самым задушив вас?       Я отрицательно качаю головой.       — А если я насильно посажу вас на эту цепь, объясняя это нежеланием терять то, что по праву принадлежит мне?       Гробовщик поддаётся вперед, наваливаясь на меня. Рука перемещается с горла на грудь. Легендарный сжимает красную ленточку ночнушки, тянет её на себя. Бантик развязывается и выскальзывает, оставляя от себя красную тонкую атласную полосочку, которую треплет ветер. Пальцы второй руки проникают в волосы. Жнец сжимает их, слегка оттягивая и царапая ногтями кожу. Больно. Морщусь в ответ, но снова качаю головой.       — Нет, — улыбаюсь я, — даже несмотря на…       Сердце пропускает удар.       — Что вы сказали?       — Ну-у, леди Кристи-ина, неужели вы не поняли моих слов? — протягивает Гробовщик обидчивым тоном. А затем громко смеётся, убирая руку от волос и пряча её за спину.       Шорох балахона.       Заливистый смех жнеца.       Мой громкий вскрик.       В руках — потрепанная кукла меня.       — Вы всегда принадлежали лишь мне.       Тряпичное, небрежно сшитое чёрными нитями тело, волосы из коричневых нитей, перевязанные красной резинкой, зелёные глаза-пуговицы. Как тогда. В тот проклятый день.       — Кстати говоря о привязанности…       — П-погодите… Что… Что вы делаете?       Жнец смеётся, вжимает мою голову в пол.       Громкий щелчок.       Шею что-то несильно сдавливает.       Металл бьётся о металл.       Легендарный наматывает на кулак цепь и дёргает за неё, тем самым отрывая меня от пола.       — Чтобы предмет стал интересен, достаточно долго на него смотреть, — говорит Гробовщик, наклоняя голову и сверкая обезумевшим взглядом. — Вы мне нравитесь, леди Кристина.