Когда была война

Дождь стучал по соломенной крыше избушки, путался в густой изумрудной листве осин и лип и превращал протоптанную в траве тропку в жидкое месиво. Лиза, зябко ёжась, разожгла огонь в старой, местами проржавевшей буржуйке, накинула на плечи шаль и уселась на узкую скамейку. Монотонный стук дождевых капель рождал неведомую доселе, тягучую тоску в душе — сердце то судорожно сжималось, то начинало стремительно, громко стучать. Она невидящим взглядом смотрела в окно, на унылое серое небо. Правое плечо ныло от многочисленных отдач винтовочного приклада. Из штабной палатки вышел Промахновский и побежал по раскисшей тропинке, кутаясь в брезентовый плащ защитного цвета. Следом показались двое конвойных и Бакарёв. Они затолкали его на заднее сиденье «Виллиса». Он послушно уселся, сложив на коленях скованные наручниками руки, и уставился себе под ноги. Водитель, мирно куривший у оружейного склада, бросил папиросу в грязь и притоптал носком сапога, когда из палатки показался особист — тот самый, что приехал «по бакарёвскую душу». Особист о чём-то ещё говорил с Левашовым. Сапоги его по щиколотку увязли в грязи, в руках он держал тонкую картонную папку. Лизе уже доводилось видеть такие: с надписью «Дело №» над несколькими чистыми строчками. Туда потом вписывали чьё-то имя, а сверху ставили красный штамп «совершенно секретно». Кто-то сказал ей однажды, что такие папочки в особом отделе НКВД имеются на абсолютно всех бойцов Красной Армии. Тогда Лиза не поверила, а сейчас, глядя на худощавого капитана с неприятным лицом и синей фуражкой на бритой голове, почему-то подумала, что всё возможно. Как знать, может быть, где-то в пыльных архивах лежит и папка с её именем… Капитан широким шагом подошёл к «Виллису» и, забравшись на переднее сиденье, махнул рукой. Зафырчал мотор, и автомобиль поехал к просеке. Колёса вязли в густой грязи, автомобиль качало из стороны в сторону, и капитан крепко ухватился за край лобового стекла. Лиза с мрачной тоской проводила «Виллис» взглядом, пока он не скрылся с глаз. Особист ей не понравился сразу, едва она только его увидела, но проговорить с ним пришлось больше двух часов. Он задавал много вопросов, пристально смотрел в глаза своим холодным колючим взглядом и чиркал что-то на листке новеньким длинным карандашом. Порой один и тот же вопрос он повторял несколько раз. Лизе приходилось снова и снова давать на него ответ, и, в конце концов, она стала чувствовать себя так, будто в предательстве родины обвиняли не Бакарёва, а её. К щекам прилила кровь, окрасив их в густой бордовый цвет, в висках жёстко запульсировало. Ей хотелось только одного — чтобы этот мучительный допрос, наконец, закончился, но капитан даже и не думал её отпускать. Напротив: начал вдруг расспрашивать о событиях, не имевших к операции и немцам никакого отношения. Промахновский остановился у крылечка и, похлопав себя по карманам, вытащил смятую пачку папирос. Чиркнула спичка, и в воздух спиралькой взвился тонкий дымок. Он глубоко затянулся и присел на промокшую лавку. Деревья за окном шелестели мокрой листвой, дождь всё усиливался, но на горизонте уже показалась узкая полоса ясного неба. Лиза вышла из избы и молча уселась рядом с сержантом. Тот искоса глянул на неё и вновь уставился себе под ноги, снова и снова затягиваясь папироской и щуря глаз от горького едкого дыма. — Ты давно его знал, да? — тихо спросила Лиза и зябко передернула плечами, поплотнее запахнув шаль. Промахновский поднял голову. — Кого? — Бакарёва. Он кивнул. Мокрые прядки волос липли к его высокому белому лбу, а на щеках, будто слезы, замерли маленькие капельки. Пилотка промокла и потемнела. — Давненько. В университет вместе поступали в сорок первом… в мае. — Он усмехнулся, покрутив в пальцах папиросу. — Я ему тогда с общежитием помог. У меня знакомый там комендантом работал. Подружились. А потом война грянула, и мы решили на фронт… Что с ним будет? Лиза не ответила. Она потянулась к папиросе и мягко вытащила её из пальцев Промахновского. — Скорее всего, к стенке поставят, — наконец сказала она, разглядывая тлеющий уголёк. — С предателями у нас не церемонятся. — Жаль парня, в общем-то толковый он, — вздохнул Промахновский. Лиза поднесла папиросу к губам и осторожно затянулась. Забористый крепкий дым разодрал горло и удушьем ворвался в лёгкие. Она закашлялась. — Не курила никогда, что ли? — засмеялся парень. Лиза помотала головой и вернулся ему папиросу. — Никогда. Просто думала, что поможет. — От чего поможет? Эта бяка только навредить может. — Тогда зачем ты куришь? — улыбнулась Лиза. Промахновский пожал плечами, опёрся локтями о свои колени и посмотрел на неё. В глазах мелькнуло что-то задорное, хитро-лукавое. — А я думал, ты вредная. И неподступная. А ты, оказывается, вот даже нормально разговаривать умеешь. Лиза невольно рассмеялась — с горечью, которая отразилась и в её всегда ясном взгляде. Смех прозвучал неискренне. Она прикрыла на секунду глаза, стёрла с лица дождевые капли и уставилась куда-то вдаль. — Я уже сама, сержант, не знаю, какая я. Вот у тебя было такое… — Она покусала губу и повернулась к нему всем телом. — Было у тебя такое, что ты по самому себе скучаешь? По себе прежнему? Другому? Промахновский покачал головой и бросил окурок на землю. Уголёк сердито зашипел и потух. — А у меня было, — продолжила Лиза. — Стараюсь это чувство прочь гнать, а не получается. Я ведь, сержант, не одну жизнь уже прожила, и ты не смотри, что молодая. Три жизни прожила. Первая: платьица, платочки, туфельки и цветы на первое мая. Вторая: первая любовь. Ну а третья… а третья — война. Когда всё полетело к чертям собачьим и в тартарары покатилось. — А четвёртая? — тихо поинтересовался он. — Какой она будет? — Не знаю, — вздохнула Лиза. — Вот её-то я и боюсь, этой четвёртой… Они замолчали, думая каждый о своём. Лиза всё чётче и чётче понимала, что в её жизни нет никакого смысла — разве что только война. Она жила войной, дышала войной, и действительно не представляла себе, что будет делать дальше. Ведь когда-нибудь война закончится, снова придёт мир, и тогда… Тогда она, наверное, просто умрёт. Потому что не будет у неё того, ради чего стоить жить. Ей казалось, что она стоит на самом краю пропасти, и стоит только сделать шаг, как полетишь вниз, отчаянно цепляясь руками за пустоту. Ту самую, что до краёв наполняет сейчас истерзанную, окровавленную душу. — Ты из Москвы? — снова заговорил Промахновский. — Мне постоянно кажется, что мы уже встречались прежде. Лиза качнула головой. — Не встречались, я никогда не была в Москве. — А я из Москвы. — Он опять достал папиросы, выбил одну из пачки и, помявшись, продолжил: — Я просто к чему это спросил-то вообще. Тут говорят все, что ты из Бреста. — Из Бреста, — подтвердила Лиза. — Хочешь про первый день войны из первых уст узнать? Промахновский испуганно мотнул головой, и она поняла, что опять улыбается той самой улыбкой, что больше походила на угрожающий оскал, за которую немцы и прозвали её волчицей. У них даже откуда-то взялось её единственное фронтовое фото — слегка мутноватый снимок годичной давности, сделанный сразу после окончания курсов мастеров точной стрельбы. Она улыбалась на нём, но настолько неискренне, настолько не по-настоящему и вымученно, что улыбка и правда напоминала гримасу, звериный оскал. А в широко распахнутых глазах горела ненависть. Лизе фото не понравилось, но она всё же сохранила его — просто так, на память. Может быть, через много-много лет, когда не будут уже грохотать выстрелы и полыхать взрывы, она вытащит его из дальнего тайника и взглянет в глаза себе прежней, чтобы вспомнить, что же так изменило, так исковеркало ту наивную девчонку с длинными косами и в лёгком весеннем платьице, в мир которой однажды ворвалась страшная кровавая война. Чтобы понять, откуда взялись у неё силы так смело смотреть в глаза самой смерти; понять, почему на протяжении всей войны она никогда не боялась погибнуть, но так отчаянно боялась жить. — А я тебе всё равно расскажу, — усмехнулась Лиза. — Я накануне вечером замуж вышла. В четыре утра немцы налетели, а в шесть утра я стала вдовой. Родителей завалило взрывом, выбраться никто не смог, а сестру на моих глазах убил толстопузый немец, который пытался меня изнасиловать. Я воткнула ему нож в горло. И он сдох. Правда, я вся вымазалась в его крови. Но это нисколько не помешало мне присвоить его автомат и пойти убивать остальных. Знаешь, почему? — Она выдержала недолгую паузу. — Потому что у меня выбора другого не было. И многозначительно замолчала, вскинув бровь и с язвительной ухмылкой смотря на Промахновского. Тот выпучил на неё глаза. В них ясно отразилось неверие, и Лиза понимала причину: она совсем не была похожа на того хладнокровного бойца, каким себя описала. Но внешность, как известно, обманчива, и за ее точеной фигуркой, длинными ногами, тонкими изящными запястьями и ясными изумрудными глазами прятался бессердечный и не знающий жалости истребитель нацистской нечисти. Каждого немца она считала своим личным врагом. Лиза часто вглядывалась в свое отражение в зеркале, и всякий раз с удивлением подмечала, что на лице не написано никаких эмоций. Она не разучилась их чувствовать, нет, напротив, она стали ярче и острее. Просто она не стремилась их показывать. Боялась. Хоть и не признавалась в этом даже самой себе. Дождь наконец закончился, из-за туч выглянуло весёлое умытое солнце и заиграло яркими зайчиками в мокрой траве. Лиза встала и шутливо отдала Промахновскому честь. — Ну, бывай, сержант. Не хворай. — Руку к пустой голове не прикладывают,(1) — напомнил парень. Лиза фыркнула: — Не тебе меня учить. И направилась обратно в избу. Она уже жалела, что так разоткровенничалась перед Промахновским, что наговорила лишнего. Не нужно ему ничего знать о её судьбе. Вечером в расположение приехал генеральский «виллис» — доставить Лизу в штаб. Ехать туда у неё не было совсем никакого желания, видит бог, лучше уж отоспаться да отдохнуть. Но желание генерала, пусть даже она и не знает его имени и никогда не видела, равносилен приказу. Хотя зачем ему встречаться с ней, она не особенно понимала. Ну да, выполнили трудное задание, но разве это повод? На фронте полно смельчаков, которые превзошли её и в храбрости, и в смекалке. Но ехать всё равно пришлось. Лиза нехотя уселась на заднее сиденье «виллиса». Немолодой молчаливый шофёр вырулил на дорогу, что двумя накатанными колеями тянулась меж высоченных сосен, стройных белоствольных берёзок и мощных дубов, и они покатили вперёд. «Виллис» нещадно подбрасывало на ухабах, он раскачивался, грозя вот-вот перевернуться, и Лиза вцепилась в край сиденья так, что побелели костяшки пальцев. Но шофёр даже и не думал сбросить скорость, наоборот, давил на газ. Наконец они приехали в Козельск. Машина запетляла по улицам. Мелькали по обочинам узкой дороги покосившиеся деревянные домишки, спешили куда-то немногочисленные пешеходы. У колодца, согнувшись, стояла закутанная в серую пуховую шаль бабка и с видимыми усилиями крутила колодезное веретено, а чуть поодаль, рядом с тонувшим в густых зарослях сирени забором толпилась стайка босоногих чумазых ребят. Одетые в старые обноски, худые, они играли в какую-то незамысловатую игру — стучали толстыми палками по земле, а потом подпрыгивали в воздух. Вот они, дети войны, уже повидавшие на своём коротком веку бомбёжки, трупы, голод и кровь. Не слишком ли много? Лиза отвернулась. Ей тяжело было смотреть на этих оборвышей, больше походивших на беспризорников. В горле встал твёрдый ком. Сколько из них уже потеряли своих родителей?.. В штабе вовсю кипела жизнь. Звонко надрывались где-то в кабинетах телефоны, без конца скрипели и хлопали двери, звучали шаги и голоса. У невысокого, в две ступеньки, бетонного крылечка стояли двое часовых. Лизу проводили в приёмную генерала и наказали ждать, когда тот освободится. Она присела на фанерный стул и закрыла глаза. Эх, поспать бы, набраться сил перед очередным заданием! Левашов походя обмолвился о том, что её планируют перевести в другую часть, и Лиза подозревала, что отдыхать там будет некогда. Впрочем, и в своей части она не особенно-то и отдыхала — работы непочатый край. В дверь приёмной заскочил прыткий низенький паренёк с петлицами ефрейтора на новенькой отутюженной форме. Юркий, по-юношески живой взгляд карих глаз остановился на Лизе. Он пригладил пальцев тоненькие чёрные усики и шагнул к ней. — Лейтенант Фабиш? — Она самая. — Лиза поднялась и отдала честь. — Генерал ждёт вас. Ему доложили о вашем прибытии? Лиза пожала плечами. Ефрейтор улыбнулся ей и поднял палец вверх. — Один момент. И скрылся за дверью кабинета. Лиза снова опустилась на стул. Бесконечная телефонная трещотка уже начинала действовать на нервы, отдаваясь в голове монотонным гулом. Морфей тащил её в своё уютное царство буквально силком, и ей стоило огромных усилий держать глаза открытыми. — Твою мать, Кудряшов! — загремел в коридоре зычный голос, и Лиза невольно вздрогнула. — Ты этой своей бумаженцией поганой поди да подотрись! Шо ты мотыляешь ею у меня перед носом! Ты мне результаты выложи! Бумажкой он в морду мне тычет! Громко хлопнула дверь, и голос стих. Лиза вздохнула, выпрямила спину и одёрнула гимнастёрку с тремя медалями «за мужество» на груди. Всё-таки штаб однозначно не лучшее место для сна. Вдруг стало смешно. Обладатель зычного голоса говорил с ярко выраженным украинским акцентом, и прозвучало сказанное почему-то забавно. Дверь кабинета приоткрылась, и Лиза увидела в щель ефрейтора. Он что-то говорил, но слов разобрать она не могла. И снова раздался громкий голос, на этот раз до боли знакомый. Настолько знакомый, что у Лизы перехватило дыхание. — Давай, давай, Смоляков! Веди уже лейтенантика этого геройского! Ефрейтор выглянул и поманил Лизу рукой. Она встала и на негнущихся ногах подошла к двери. Сознание отмечало какие-то незначительные детали: облупившуюся старую краску, отполированные пальцами кривоватые стальные ручки, потёртый царапанный паркет. Она деревянной рукой потянула на себя скрипучую створку и шагнула в просторный, залитый золотым солнечным светом кабинет. В длинных косых лучах, что проникали сквозь заклеенное крест-накрест газетными полосами окно, роились тучи мелких пылинок, на узком подоконнике стояли несколько горшков с цветами, а в углу тикали монотонно высокие старинные часы с гирьками и маятником. У растянутой на полстены карты СССР с отмеченной линией фронта и направлениями ударов обеих армий спиной ко входу стоял широкоплечий тучный мужчина в форме генерала-майора, грузно опираясь на костыль с чёрной рукоятью. Коротко стриженый ёжик мягко блестел сединой на круглом затылке, вместо ноги из колена торчала уродливая деревянная культя. Лиза остановилась на пороге, не в силах шелохнуться и поверить своим глазам. — Папа… Генерал вздрогнул всем своим могучим телом и порывисто обернулся. Отец. Полностью поседевший, с длинным толстым шрамом через всё лицо, который оттягивал вниз внешний уголок левого глаза, делая лицо суровым и строгим. Отец безмолвно смотрел на неё. — Папа… — повторила Лиза и, шатаясь, словно вдрызг пьяная, пошла ему навстречу. — Лиза!.. — выдохнул он и буквально кинулся к ней, неуклюже припадая на культю и тяжело, трясущейся рукой опираясь на костыль. Тот громко стучал по старому потёртому паркету, отсчитывая шаги: один, два, три, четыре… Она бросилась ему на шею, рыдая, как маленькая девчонка, и ткнулась носом в пропахший табаком генеральский мундир. Отец прижал её к себе, погладил по волосам и, взяв лицо в ладони, глянул в глаза. Ефрейтор удивлённо пялился на них, стоя у двери. — Лизаветка! Неужели ты! Доченька… родная… любимая моя… — Его голос сорвался. Он жестом приказал ефрейтору удалиться, и тот поспешно ретировался, плотно прикрыв за собой дверь. Лиза сильнее прижалась к нему, приподнявшись на цыпочках. — Я думала, ты умер, — плакала она. — Я думала, ты умер!.. — И я думал, что ты умерла, дочка. Отец отстранил её от себя и внимательно вгляделся в залитое слезами лицо. Огрубевшие пальцы бережно убрали с щёк и лба налипшие пряди волос. — Я думал, что все, кроме меня, погибли. Лиза замотала головой. Слова не шли с языка, сердце неистово стучало в груди, горло сдавливали стальные тиски. Она никак не могла поверить, что всё происходящее — правда. Не сон, не выдумка, а правда. — Вадим погиб. И Лида. Она сказала, что дом обрушился… Отец выдвинул из-за стола стул, развернул его и заботливо усадил Лизу, потом плеснул в стакан воды и залпом выпил. — Обрушился. Я выбрался. Он снова налил воды и передал стакан ей. Лиза взяла его трясущейся рукой. Несколько капель пролились на брюки, и она почему-то рассмеялась, но вновь натянуто, неестественно. — И я выбралась, пап. Когда волнение чуть улеглось, она рассказала ему всё от начала до конца. Отец слушал внимательно, не перебивая. В его глазах колыхалось нечто похожее на жалость, на обиду, на упрёк — не к Лизе, а к судьбе, но ни единый мускул на лице не дрогнул. — Почему у тебя фамилия другая? — спросил он, когда она закончила. — Опять замуж вышла? Я вообще сперва думал, что лейтенант Фабиш — это парень… Лиза качнула головой. — В военкомате напутали. Я теперь Фабиш, а кто-то теперь Левицкая. Хотела обратиться, чтоб исправили ошибку, да документы уже затерялись… — Она махнула рукой. — Сгорело всё к чёртовой бабушке, то есть. Так и осталась Фабиш. — Поэтому я и не мог тебя найти, — протянул отец. — Потому что искал Елизавету Левицкую… Лиза схватила его большую руку в свои ладони и, словно кошка, прильнула к ней щекой, блаженно улыбаясь. В глазах всё ещё стояли слёзы. — Но ведь всё равно нашёл, — прошептала она. Он снова погладил её по волосам — совсем как в детстве. — Эх, Лизаветка моя… Его голос прозвучал глухо и сдавленно. Он, громко стуча костылём, обогнул стол и опустился в кресло. Со отделанной полированным деревом стены на них равнодушно взирал с портрета Владимир Ильич. Снаружи шумели машины, слышались голоса, но Лиза будто ничего не слышала. Её сияющий счастьем взгляд был устремлён на отца. Неужели это действительно возможно — видеть его живым? Неужели она больше не одинока? Внутри волной поднялась восторженная радость, сердце защемило до писка, до хрипоты. Теперь у неё есть смысл жить! — А я, Лизок, видишь, какой стал… — Отец взмахнул рукой, указывая на пересекающий лицо шрам. — Урод!.. — Ничего ты не урод! — пылко возразила Лиза и спросила. — А от чего это? — От горящих обломков. — Он выдвинул ящик стола, выудил оттуда пачку «Герцеговины Флор» и похвастался: — Зато вот. Не поверишь, сам товарищ Сталин угостил. Отец явно хотел произвести впечатление, но Лиза никак не отреагировала. Меньше всего её сейчас волновал товарищ Сталин. Точнее, её вообще ничего не волновало и не трогало кроме самого родного в мире человека, сидящего с другой стороны стола. На Козельск уже давно опустились сверкающие августовские сумерки, на тёмном шёлке небес замигали первые звёзды, поднялась задумчивая печальная луна. Прифронтовой городок уснул тревожным сном, а они всё говорили и говорили. Лиза в подробностях рассказала, как вышла из Брестской крепости, как пересекла линию фронта, как училась на снайперских курсах в Москве, как попала сперва на передовую, а потом на задание особой важности. — Я сперва даже толком и не знала, куда и зачем меня направляют. Так, сказали, немецкую шишку ликвидировать нужно. А кто он такой, не сказали. Но оповестили, что всё секретно… Хотя, я и сейчас не знаю, кого мы там хлопнули, — она засмеялась. — Какого-то мужика. Отец хмурился, слушая её, тарабанил пальцами по обтянутой зелёным сукном столешнице. К стёклам липла бархатистая ночь, гладила городок своей пушистой тёплой лапой и обступала горящий на столе круглый абажур, а тот отбрасывал на стол пятно света. И не было в мире места уютнее, чем этот просторный, тонущий в полумраке кабинет. Лиза расслабленно откинулась на спинку стула. За окном стрекотали сверчки и цикады, шелестел тихонько ветер, постукивая старой деревянной рамой. А где-то совсем недалеко тяжёлой грозовой тучей ворочалась и громыхала война.