Когда была война

Сентябрь пришёл дождями и сыростью. Небеса посерели, набухли чёрными дождевыми тучами, сгорбились, нависнув над густым лесом своим тяжёлым хмурым брюхом. Ветер беспрестанно раскачивал кроны деревьев, мёл по земле палую жёлтую листву. Немцы с боями отступали от Козельска, оставляя после себя изрытые воронками от взрывов, усеянные телами убитых поля и сожжённые дотла деревеньки. Левашов, вручая Лизе награду — орден «За отвагу» — сказал, что в том и её немалая заслуга, а после скупо похвалил за великолепно выполненное задание. Вместе с наградой её повысили в звании: она стала старшим лейтенантом. Через пару дней из главного штаба пришёл указ о переводе её в другую часть. Она должна было принять участие в прорыве блокады Ленинграда. Лиза собрала немногочисленные пожитки, упаковала их в видавший виды потёртый кожаный чемодан и отправилась в Козельск, откуда уходил эшелон в Ленинградскую область, где отныне ей предстояло служить. Отец оставался в Калужской области, но они пообещали друг другу не терять связи. Провожая Лизу, он почти плакал. Она ясно различала в его глазах испуг и тревогу — несвойственные ему обычно чувства. Отец всегда был для неё самым отважным и смелым человеком, которого не напугать ни войной, ни немцами, ни чем-либо ещё. Лиза как могла пыталась приободрить его: смеялась, отпускала нелепые и несуразные порой шутки, улыбалась и с полной уверенностью утверждала, что ни за что не погибнет. Гибель — это удел других, она же будет стоять до конца. — Потому что ты меня так научил, пап, — ласково добавила она. — Не опускать руки и не сдаваться. Да и рановато мне на тот свет. — Пуля — дура, — тихо отозвался отец. — Никогда не знаешь, в какой момент она прилетит… И не разбирает она, кому рано, а кому поздно, дочка. Лиза укоризненно глянула на него и, приподнявшись на цыпочках, крепко обняла, чтобы скрыть свой собственный страх. Она и сама боялась, но признаваться ему в этом не хотела. Немцы стянули под Ленинград внушительные силы, и бои там шли настолько кровопролитные, что средняя продолжительность жизни солдат составляла от недели до двух. Кто знает, насколько продолжительной станет её жизнь? Но нарушить приказ Лиза не имела права. И, всеми силами ободряя отца, она ободряла и себя: ничего, выстоит, выживет, и не в таких переделках бывала! Война — она для всех одна, и опасно сейчас везде, так что особой разницы, где воевать, нет. На новое место службы вместе с ней переводили и Промахновского. Тот залихватски хорохорился, мол, вот приедем, и сразу немцы оттуда побегут, сверкая пятками и в панике оставляя оружие. Лиза его глуповатой восторженности не разделяла, смотрела на вещи более реально, но и опускать головы раньше времени намерена не была. Ведь не для того она столько пережила, через столько испытаний прошла, чтобы сейчас погибнуть! Да и не успела она отомстить захватчикам до конца, на полную, так, чтобы насладиться возмездием сполна. Два раза эшелон попадал под обстрелы и бомбёжки, но всё же довёз их до линии фронта, а там они пересели на самолёты-бипланы У-2. «Этажерки» поднялись в воздух глубокой безлунной ночью и, нырнув в облака, понеслись над Ладожским озером, что сверкало внизу бескрайними чёрными водами. Колкий осенний ветер наотмашь бил по лицу, заставляя щуриться, и нахально запускал свои тонкие бесплотные руки под ватную телогрейку. Из крепости прислали лодку, и Лиза с Промахновским без слов забрались в неё. Тихо заплескались в темноте вёсла, и лодка, угрожающе раскачиваясь на огромных волнах, бесшумно двинулась к крепости. Она чернела каменной громадой на фоне небес, со всех сторон окружённая водами. Немцы их ни разу не заметили, и Лиза посчитала это хорошим знаком. Промахновский крепко держался за низенькие борта деревянной лодки и безотрывно глядел на постепенно проступающие из мрака стены крепости. Обёрнутая в рваную мешковину снайперская винтовка лежала у его ног. После выполнения задания Промахновскому присвоили звание старшины, проскочив старшего сержанта — из-за острой нехватки офицерского состава. Новым чином Промахновский жутко гордился, хотя и старался этого не показывать, но от острого внимания Лизы это не ускользнуло. Наконец они высадились на поросший жухлой травой берег. Прямо перед ними высилась замшелая, сплошь поросшая зелёным мхом крепостная стена. Парнишка с продранной шапке-ушанке и кургузом грязном ватнике, что перевёз их через пролив, без слов двинулся к забранному средневековой решёткой арочному входу и несколько раз стукнул по толстым ржавым прутьям штыком винтовки. Минуты через две решётка стала медленно и со скрипом подниматься вверх. С другой стороны стены Лизу и Промахновского встретили несколько человек. Парнишка, отдав честь и доложив, что пополнение прибыло, удалился, а невысокий хмурый мужчина в шинельке и майорскими знаками различия пристально оглядел Лизу с головы до ног. Она вскинула руку к пилотке. — Старший лейтенант Фабиш для дальнейшего прохождения службы прибыла! — Это хорошо, что прибыла, — ответил майор. — А я думал, что Фабиш — это мужик. Чтобы разглядеть его разглядеть его худое, со впалыми щеками лицо, Лизе приходилось напрягать зрение: освещения в крепостном дворе не было, только тускло мигающий факел на стене. — Никак нет, товарищ майор. Не мужик. Майор подошёл ближе. В ночной тишине звук шагов показался неестественно громким. — Говорили, стрелок ты, старший лейтенант, отменный, без промаха бьёшь, — скорее сказал, чем спросил он, разглядывая награды на её груди. — Что немцы тебя боятся как огня. — Так точно, товарищ майор. Боятся. — Лиза коротко улыбнулась и едва слышно добавила: — Для этого у них есть причины. Майор переступил с ноги на ногу, не отводя от неё взгляда. — Я майор Конев, ваш непосредственный начальник. С этого дня поступаете в моё распоряжение. Расквартировали их в нижних ярусах Флажной башни. В другой башне, Головкина, находились командный и наблюдательный пункты, в узких бойницах стояли пулемёты, а вдоль стен тянулись жёсткие деревянные лежанки. В центре комнаты расположился массивный занозистый стол с чадящей коптилкой из почерневшей консервной банки. Остро пахло сыростью, землёй и затхлой застарелой плесенью. Для отопления использовали переделанную под печку старую железную бочку. Она раскалялась докрасна, выдыхая клубы чёрного дыма, и плевалась красными искрами; добыть хворост на острове было практически невозможно, и жгли преимущественно листья и мусор. Они громко трещали в пасти самодельной печки, вспыхивали, как порох, и почти не давали тепла. Лиза оказалась единственной женщиной в крепости. Но измотанным осадой, обстрелами и бомбёжками солдатам было не до девичьих прелестей: они воспринимали её как бойца. И не больше. Это не могло не радовать Лизу — меньше всего ей хотелось отбиваться от назойливых кавалеров, как частенько уже случалось прежде. Несколько раз, правда, кое-кто пытался обращать на неё внимание, но она всегда давала такой жёсткий и суровый отпор, что подступаться снова никто не смел. Единственным поклонником оставался только Промахновский. На того не производили впечатления острый сарказм и ледяное равнодушие Лизы. Даже после того, как она пару раз резко его осадила, чётко и ясно дав понять, что ни о каком романе между ними не может быть и речи, он продолжал упорно добиваться её расположения. Его настойчивость и неотступность порой забавляли Лизу, а порой раздражали — потому что она себя не понимала. Точнее, боялась. Боялась, что, поддайся она тому трепетному чувству, что зародилось совсем недавно в её сердце, как всё остальное отступит на второй план. А она не могла допустить этого. Нельзя, чтобы душащая ненависть к врагу остыла, перестала быть такой пламенной и страстной, иначе не получится у неё никакого возмездия. По ночам они рыли траншеи и окопы для безопасного передвижения по крепости, выдалбливали в стенах амбразуры кирками и лопатами. Лиза работала наравне с мужчинами, не давая себе спуску. Система обороны Орешка была качественной и продуманной, и на следующий день она уже выбрала себе несколько снайперских точек и собственных пунктов наблюдения. Каждая огневая точка носила своё название: «Утка», «Байкал», «Россия», «Чайка», «Ермак». Все выбранные Лизой тут же получили её имя, хоть и были они непостоянными и менялись в зависимости от обстановки. Промахновский всегда располагался в нескольких метрах от неё. Немецкие обстрелы всегда начинались в одно и то же время: в семь утра, четыре и семь вечера. С присущими им педантичностью и аккуратностью гитлеровцы выпускали ровно по сто мин и снарядов. Защитники Орешка даже рассчитали время между взрывами и разработали схему передвижений во время обстрелов. — Бывает, и внепланово бабахают, — объяснял Витя Елесин, молодой снайпер в чине ефрейтора, проводя Лизе «экскурсию» по Орешку. — Как начнут! Тут такое стоит, что хоть задохнись. Пыль столбищем. Ещё и шастают туда-сюда на лодках моторных, вопят чего-то на немчурачьем своём. — Он весело загоготал. — Я в них камнями люблю пуляться, если слишком близко подходят. Как-то гадёнышу одному так в лоб зафинтилил, он аж в воду бултыхнулся! Его немчура выловила да обратно в лодку, а он сжался, трясётся весь, как собачонка, зима ж была. Лиза внимательно оглядывала местность через узкое окно-бойницу, мысленно составляя свои планы обороны и пути отхода. — А я вот предпочитаю пулями их бить, — сказала она, когда Елесин умолк. — Так не всегда патроны есть, — просто ответил тот. Слева раскинулось безбрежное Ладожское озеро, кое-где уже покрытое едва заметной, тонюсенькой корочкой льда, справа виднелся ещё один остров — длинный, поросший невысокими деревцами и редким подлеском. А за ним тянулся берег Шлиссельбурга. Разрушенные здания взирали на неспокойные воды озера пустыми глазницами окон, опалённые огнём чёрные стены грозили вот-вот рассыпаться в пыль. Земля была покрыта толстым слоем серого пепла, а на воде сохранились ещё жалкие остатки пирсов и причалов. — Тут, в этой крепости, ещё Пётр Первый сражения вёл, — продолжил Витя. — С этими, как их… со шведами. Раз он сумел неприятелю накостылять, так и мы сумеем. Весь остров был буквально завален битым кирпичом, искорёженным металлом, остатками стен. В центре крепости стояло двухэтажное серое здание с узкими зарешёченными окнами — бывшая императорская тюрьма для государственных преступников. Лиза знала: именно тут сидели декабристы, именно тут расстреляли старшего брата Ленина, и именно тут находится стратегически важная точка подступа к Ленинграду. Сдать крепость было равносильно тому, чтобы подарить нацистам и Ленинград, ведь чуть севернее пролегала по льду дорога жизни. А на колокольне Иоанновского собора гордо реял красный советский флаг. Елесин рассказал, что немцы без конца яростно лупят по собору, пытаясь сбить ненавистный стяг, и гордо вскинул голову: — Но ничего у них не получится! Упадёт тут, так в другом месте повесим. Не бывать Орешку фашистским! Настроение местных бойцов поражало. Даже несмотря на каждодневные обстрелы, на тяжёлую физическую работу, на нависшую над каждым из них угрозу неизбежной смерти, они сохраняли весёлость и бодрость духа — даже выпускали нечто вроде своего журнала под названием «Окопный Орешек». Он представлял собой обычный школьный альбом для рисования — белые плотные листы бумаги, склеенные в картонный переплёт. Писали журнал всем гарнизоном, а ответственным за иллюстрации был назначен ефрейтор Степан Левченко, который от природы обладал талантом к рисованию. Однажды Лиза из любопытства заглянула в этот самопальный журнал. Белые страницы были испещрены мелким почерком, повествующим о самоотверженной обороне крепости, восхвалялась смелость её защитников. Некоторые листы были заняты иллюстрациями: зарисовками пейзажей Орешка и портретами бойцов. Левченко работал над «Окопным Орешком» по ночам, при скудном свете коптилки. А вскоре на страничках появился и Лизин портрет. При взгляде на него она не смогла сдержать улыбки — в нарисованных глазах пляшут озорные искорки, уголки губ чуть приподняты, пилотка с красной звездой кокетливо сдвинута набок, а на плече лежит толстая коса. «Старший лейтенант Фабиш Е., — гласила аккуратная подпись внизу. — Самый очаровательный защитник». Для связи с большой землёй использовалась переправа на правый берег. Она постоянно обстреливалась, но всё же в Орешек умудрялись поставлять продовольствие и оружие. Еды хватало не всегда, и новой партии иногда приходилось дожидаться сутками. Варили нехитрые похлёбки из лебеды, крапивы и корешков, делали каши из собственноручно выращенных зерна и пшеницы — у одной из башен бойцы разбили нечто вроде небольшого огородика, где росли кабачки, репка и несколько кустов картошки. Урожай был небогатым, даже скудным, но именно эти овощи и спасали в дни, когда переправить еду не получалось. Гарнизон крепости понемногу готовился к операции «Искра» — прорыву блокады Ленинграда. Командование осаждённого Орешка решило, что бойцам необходим отдых. Те приняли идею на «ура» и резво подыскали подходящую для этого комнату на втором этаже четвёртого корпуса. Началась весёлая кутерьма. В комнату принесли несколько коек, натащили самоструганных табуреток и уцелевших стульев. Ухитрились даже привезти с правого берега шахматы и шашки — всё, что раздобыли в одном из сёл. Нашлись и десятка два книг — порядком истрёпанных, с кое-где отсутствующими страницами, да парочка старых, ещё довоенных газет. Комнату отдыха гарнизонные шутники прозвали «курортом Орешек». Отдыхающие, или «курортники», менялись каждые пять дней, но Лиза предпочитала отказываться от отдыха в пользу кого-нибудь другого. Она сутками находилась на своих позициях, просматривая местность. Немцы подходить близко не решались, но обстреливали мощно — так, что над Орешком поднималось красное облако из кирпичной крошки. Дышать становилось невозможно. Из-за тучи не было видно стен, а грохот стоял такой, что порой Лиза попросту глохла. Однажды немцы держали крепость под ураганным артиллерийским огнём почти шесть часов. Лиза лежала на своей позиции, закрыв голову руками и не смея даже высунуться. Где-то рядом огрызался из винтовки Промахновский. До ушей доносились его матерные выкрики с пожеланиями «всех благ» врагу, щёлкали безостановочно выстрелы, били по крепостным стенам мины и снаряды. Разглядеть хоть что-то было невозможно. Между двумя разрывами снарядов Лиза отползла назад и, вскочив на ноги и отдав приказ напарнику, устремилась вниз, во двор. Оставаться на позиции было бы безумством. Сзади тяжело дышал Промахновский. Они вывалились во двор и рухнули в одну из траншей. Лиза надвинула пилотку на глаза и скомандовала: — За мной, старшина! Пробираться по траншее было трудно: то и дело приходилось останавливаться и вжиматься в мёрзлую землю из-за очередного взрыва. Пыль из кирпичной крошки забивалась в ноздри и глаза, и Лиза безостановочно кашляла. Нужно было добраться до подвала тюрьмы, где отбывали свои сроки знаменитые декабристы — туда фашистские снаряды не долетали. Пыль стояла стеной, отчего взрывные волны делались зримыми. Они двигались отвесно, переворачивая ящики с боеприпасами, опрокидывая людей, и бились о прочные крепостные стены, заставляя тех содрогаться. Выглядело это настолько жутко, что Лиза чуть было не закричала во всё горло, когда увидела, как одна из волн идёт прямо на неё. Мгновение — и она пронеслась совсем рядом, прошлась по деревьям, врезалась в стену и рассыпалась. До следующего взрыва оставалось ровно сорок секунд. Лиза ринулась к тюрьме, ничего не видя перед собой от страха. Сердце, казалось, перестало биться. За всю войну она ни разу не пугалась так, как испугалась сейчас — будто не взрывная волна прошла над траншеей, а спикировал вражеский бомбардировщик. Вот уж действительно, к войне не привыкнешь. А страх… страх есть у всех — даже у самых смелых, потому что одно не может существовать без другого. Небо сотрясалось и гудело. Почему-то заныла почти уже заросшая рана, запульсировала нестерпимой болью, отдаваясь в виски. Глаза застилала пелена тумана. Лиза крепко сцепила зубы и почти что прыжками бежала в сторону тюрьмы — ещё немного, ещё чуть-чуть… И тут сверху раздался оглушительный свист. Она не успела ничего сообразить, только сзади заорал «Ложись!» Промахновский, а в следующее мгновение на неё обрушилось что-то тяжёлое и она полетела на землю. Бабахнул взрыв и взвился вверх бурлящим огненным столбом. Звуки пропали. Совсем. Лиза что есть сил барахталась, пытаясь выбраться из-под внезапной тяжести, а рядом бесшумно рвались мины и снаряды. Лиза кричала, но и собственного крика почему-то не слышала. Уши заложило плотным слоем ваты, и она могла только чувствовать его мощной чугунной вибрацией в груди. Откуда-то появился Елесин. Он освободил Лизу из плена, и она подобралась, зашлась в надсадном кашле. Пыль душила её, не давая вдохнуть. — Твою ж мать! — ворвался в замутнённое сознание вопль Елесина. — Сашка, экась же тебя так угораздило-то?! Она повернула голову. Промахновский лежал на земле, раскинув руки в стороны, веки были закрыты, а из плотно сомкнутых губ стекала по шее тёмная кровь и смешивалась с грязью и копотью на коже, оставляя тёмно-бурые дорожки. Лиза затряслась. — Что с ним?.. — Давай помоги! — вместо ответа велел Елесин и двумя руками обхватил Промахновского за грудь. — За ноги его бери! Метрах в двадцати рванула ещё одна мина. Лиза подскочила. «Господи! Мамочки! Чёрт! Ёкарный бабай!» — металось в гудящей голове. Они потащили Промахновского к тюрьме. На пыльную, поросшую травой землю капала кровь, окрашивая изумрудно-зелёные резные листочки в бордовый цвет. — Он живой? — прокряхтела Лиза, с ужасом глядя на красные капли. — Да откель же я знаю! Волоки, там и посмотрим! Звон в ушах мешал думать. Впрочем, думать Лиза и не хотела. Она внимательно вглядывалась в побелевшее лицо Промахновского и жарко молилась про себя: только бы выжил, не оставил её одну посреди этого кошмарного ада. Молилась, сама не зная кому. То ли богу, в которого так и не сумела поверить, то ли жизни, умоляя ту не покидать старшину Александра Промахновского. Лиза успела привыкнуть к нему: к его порой нелепым и дурацким шуточкам, тёплому взгляду, едва заметной, но всегда такой искренней улыбке, к заразительному смеху. Она просто привыкла к тому, что он постоянно рядом. Она затащили Промахновского в узкую дверь одной из камер декабристской тюрьмы и положили на лежанку. Лиза из последних сил пыталась отдышаться, а Елесин, тяжело опустившись на пол, привалился спиной к стене. По его лицу градом струился пот. — Где военврач? — спросила Лиза. Елесин пожал плечами. Новый взрыв заставил стены содрогнуться, и с потолка посыпалась штукатурка. Лиза кинулась к окну, но разглядеть что-либо снаружи не представлялось возможным: Орешек был затянут плотным слоем красно-серой пыли. Её охватила паника. — Где военврач? — вне себя завопила она. Елесин изумлённо воззрился на неё. — Сбрендила? — Он же умрёт! — не унималась Лиза. — Ты понимаешь это, Вить?! — Орёшь-то чего как резаная? — Ты как со старшим по званию разговариваешь?! — рассвирепела Лиза, и тут же бессильно застонала, запустив обе пятерни в волосы, забегала из угла в угол. Срочно, сюда нужно срочно привести врача! Счёт идёт на минуты, если не на секунды! Она подскочила к двери и рывком дёрнула её на себя, но была остановлена твёрдой рукой Елесина. — Куды? Не вишь, чего там творится-то? Убьют! Лиза вырвалась. — Нужно позвать врача! Несколько мгновений Елесин молча глядел на неё, сжав зубы так, что на скулах заходили желваки, потом оттолкнул её от двери. — Тут сиди, сам приведу. Он без страха шагнул наружу и тут же пропал в густой красной туче. Лиза глубоко втянула носом воздух, задержала его в лёгких и повернулась. Промахновский не подавал никаких признаков жизни, лишь плотно сомкнутые ресницы чуть трепетали. Несколько широких шагов — и она рядом. Лиза гладила его по спутанным грязным волосам дрожащими пальцами, снова и снова смаргивая набегающие слёзы. Дыхание со свистом вырывалось из груди, в горле встал тугой ком. — Ты только не умирай, старшина, — надломленным шёпотом просила она. — Не умирай, хорошо? Это приказ. Не умирать. Ей казалось, что он слышит её голос, и от этого становилось легче. Лиза перебирала прядки тёмных волос, касалась закрытых век, губ, щёк, отирала краем рукава выступающий на лбу холодный пот. Весь мир внезапно сконцентрировался в тесной, затянутой сырым холодным полумраком комнатёнке. Неверный осенний свет сочился сквозь маленькое зарешёченное окошко под потолком и рассеивался в воздухе, но его сил не хватало, чтобы отогнать прочь темноту, которая нагло по-хозяйски оккупировала углы. Сердце раздирали противоречивые чувства. Впервые за долгое время — с июня сорок первого — оно ожило, скинуло с себя жёсткую ледяную броню и затрепетало в груди раненой птицей, забилось горячей кровью, сжимаясь — неистово, исступленно, безудержно. И только одна мысль металась в голове: не дать Промахновскому умереть. Он не имеет права умереть сейчас, когда она поняла, как сильно он ей нужен. Нужен до боли, до крика, до слёз. Нервы натянулись тугой струной. Промахновский, задиристый озорной парень с весёлым незлобивым нравом и тёплым взором стал для неё опорой, тихим пристанищем среди страшного, сметающего всё и вся урагана войны, а она этого даже не понимала. Не понимала, насколько он дорог ей, вплоть до этого самого момента. Промахновский всегда стоял за её спиной, был тем самым сильным мужским плечом, на которое она опиралась, совсем того не замечая. Всё это время она пряталась за обличьем бесстрашной «русской волчицы», разжигая и подогревая в себе ненависть к врагу, тогда как там же, за той же маской до сих пор жила и другая Лиза — хрупкая слабая девушка, нуждающаяся в защите. Прежняя Лиза, которую она считала давно погибшей. Время тянулось неимоверно медленно, минута казалась часом. Лиза кусала губы, ощущая на языке солёный привкус крови, и со страхом вглядывалась в лицо Промахновского. Когда наконец в камеру, прижимая к груди истрёпанный клеёнчатый чемоданчик без ручки, вошёл врач, она словно сумасшедшая бросилась к нему и что было сил вцепилась в плечи. Глаза её горели безумным огнём. — Помогите ему! — срывающимся шёпотом приказала она. Военврач отстранил её и, стуча сапогами по бетонному полу, подошёл к лежанке. Наверное, когда-то она служила кроватью для какого-то арестанта, а теперь стала операционным столом. Врач присел, положил набок чемоданчик и, щёлкнув замочками, откинул крышку. В холодном свете сверкнули хирургические инструменты. Он ловко натянул белые резиновые перчатки, взял ножницы и склонился над Промахновским. Лиза вышагивала из угла в угол, до мяса обгрызая ногти. В камере царила тишина. Обстрел закончился, и туча из пыли и чёрного дыма понемногу рассеивалась, открывая взгляду потемневшее, усыпанное крупными звёздами небо. На помощь врачу пришёл его помощник, молодой, лет двадцати от роду, санинструктор Загорский, и теперь они вместе колдовали над Промахновским. Тот не приходил в себя. Лиза успокаивала себя тем, что так, наверное, даже лучше — запасы морфия у них закончились, а снабженцы не приезжали вот уже неделю. — Всё, — наконец объявил врач. Лиза остановилась. Промахновский лежал на животе, рядом стоял забрызганный кровью медицинский лоток, а в нём лежали скальпель и зажим. — Он будет жить? — спросила она с надеждой. Внутри всё сжалось в комок и заледенело. А что если скажет «нет»?.. — Будет, будет, — буркнул врач. — Ничего страшного с ним не случилось, органы не задело. Повезло. — Он стянул с рук перчатки. — По касательной осколок прошёл. Лиза с облегчением выдохнула и заулыбалась, но тут же на глаза навернулись жаркие слёзы. Нервное напряжение спало одним махом, и она почувствовала себя дико усталой — ломило виски, голова трещала, из желудка поднималась тошнота. — Ну, не хватало только сырость разводить, — заметил врач. Лиза подскочила к нему и, крепко обняв, расцеловала в обе щёки. — Спасибо! Спасибо вам! — Это моя обязанность, — ответил тот и отодвинул её от себя. — Скажите лучше ребятам, пусть в медпункт его перенесут. К утру Промахновский пришёл в себя. Всю ночь Лиза просидела рядом, скрючившись на неудобном скрипучем стуле. Мигала слабеньким огоньком коптилка, в узкое окно-бойницу заглядывала печальная луна, безразлично взирая на Лизу своими большими глазами, а за толстыми стенами плескалось Ладожское озеро. Уже чувствовалось приближение зимы, воздух становился ломким и льдистым, вырываясь изо рта облачками пара, и оседал на траву голубым искристым инеем. В комнате было холодно, и Лиза снова и снова подтыкала Промахновскому одеяло, подбрасывала в печку тоненькие корявые хворостинки — то ли яблони, то ли дикой вишни — и они громко трещали в ржавой бочке. — Товарищ старший лейтенант… — вдруг прорвался сквозь пелену сна знакомый голос, и Лиза встрепенулась. Промахновский с улыбкой в усталых глазах смотрел на неё, чуть повернув на подушке голову. Она подскочила. — Старшина! — Что, ранило меня? Лиза закивала и, опустившись с ним рядом, взяла его руку в свои. Он сжал пальцы. — А тебя? Тебя не зацепило? Он говорил хрипло, с усилием, перед каждой фразой делая глубокий вдох. Лиза наклонилась к нему и коснулась губами бледной щеки. — Не зацепило меня, Саш. Некоторое время оба молчали. Она уткнулась лбом в его плечо и крепко зажмурилась. Душу до краёв наполняло что-то тёплое, щемящее, и Лиза с радостью вбирала в себя каждую частичку, каждую мельчайшую кроху этого живого чувства. Промахновский обнял её одной рукой за шею. — Чего это на тебе лица нет, товарищ старший лейтенант? Случилось что? Лиза подняла голову и посмотрела ему в глаза. Под ними пролегли тёмные круги, но в самой глубине плясали так хорошо знакомые озорные искорки. Он шутил. Шутил в своей обычной дурацкой манере. — Хватит, — шепнула Лиза, взяла его лицо в ладони и принялась покрывать поцелуями. В горле першило. Она чувствовала губами каждую шероховатость кожи, каждый её миллиметр, а по щекам катились горячие слёзы. Промахновский тихо смеялся. — Товарищ старший лейтенант, не по уставу это — целоваться в армии. После войны целоваться будем. — Пошёл к чёрту, дурак, — сдавленно сказала Лиза. Он улыбался бескровными растрескавшимися губами. — Вот, значит, как тебя добиться можно. Под пули кинуться. А я всё голову ломал. — Дурак, — повторила она и наигранно сердито сдвинула брови. На небе занималась неяркая осенняя заря и карабкалась по отвесным стенам Орешка, пробираясь в бойницы и щели. Запахло морозом и снегом. А Лиза всё прижималась к Промахновскому, улыбаясь сквозь слёзы блаженно-счастливой улыбкой. Как же долго, как долго она держала взаперти свои чувства, страшась их, не выпуская наружу, и только сейчас поняла, какой невыносимой тяжестью они, непризнанные и порицаемые ею же самой, лежали на сердце. И как легко оказалось просто дать им свободу. Она боялась, что любовь искалечит и добьёт её, а оказалось наоборот — она залечивала старые саднящие раны, дарила лёгкость. Нельзя на войне жить только войной, ожесточаться, озлобляться, добровольно облачая себя в непробиваемую броню. Потому что жизнь не кончилась. И Лиза как никогда остро чувствовала себя живой.