Когда была война

Лиза безотрывно следила, как мигает тоненький огонёк коптилки. Он будто исполнял какой-то танец: то тянулся вверх всем своим пламенным телом, то вдруг оседал обратно, бесновался, пытался высвободиться из плена гнутой жестяной банки, и с яростью бился о её острые края. Он был слабым, его света не хватало, чтобы осветить всё помещение, и оно тонуло в чернильном мраке. Лишь мигал на столе маленький огненный островок, не подпуская к себе вязкую темноту, мужественно и храбро воюя с ней за своё пространство. В голову лезли воспоминания, и впервые за долгое время Лиза не пыталась спрятаться от них, отмахнуться, наоборот, без страха взирала им прямо в глаза. Они кадрами мелькали перед ней — настоящие, живые, но, казалось, такие далёкие, будто с тех пор минуло не меньше десятка лет. Как же изменила её война, как изуродовала и исковеркала нежную девичью душу! Какой бы она была, если бы не завалило белоснежную подвенечную фату горящими обломками отчего дома? Если бы не погиб Вадим? Если бы… если бы… Лиза прикусила фалангу пальца. Когда-то, когда только начинался её военный путь, она дала себе твёрдый приказ: не плакать и никогда не оборачиваться назад. Что было, того уже не изменишь, а мучить себя лишний раз просто бессмысленно. Силы нужно экономить, а не растрачивать на слёзы и сожаления, ибо они нужны для борьбы с врагом. Так считала Лиза прежде, а теперь чётко и ясно понимала, что сама превратила себя в молчаливую и угрюмую снайпершу, смысл всей жизни которой составляла война. Ещё немного — и она закрылась бы окончательно, а потом, наверное, сошла бы с ума от одиночества. Огонёк коптилки задрожал, рванулся к потолку и пыхнул яркой искрой, выплюнув в воздух комочек чёрного дыма. Лиза подняла голову. Промахновский лежал, прикрыв глаза, а на губах блуждала едва заметная улыбка. — Ты спишь? Он мотнул головой и открыл один глаз. — Уснёшь тут. Его рана зажила, оставив на спине длинный уродливый шрам. Лиза провела кончиком пальца по линии его скул, и он, перехватив её руку, прижался губами к ладони. — Саш… а ты в меня сразу влюбился? Вот как только увидел, так и влюбился? Его глаза задорно блеснули. — Нет. Ты же жутко вредная была. На кривой козе не подъедешь. Как увидел, подумал: какая красивая девушка! А как характер узнал, струсил, честно говоря. Лиза захохотала. — Ты хочешь сказать, что я тебе не нравилась? — кокетливо поддразнила она его. — Нет, — серьёзно ответил Промахновский и приподнялся на локте. — Я тебя боялся. И сейчас боюсь. Жениться на тебе, Лизок, страшно. У тебя ж рука меткая, как запульнёшь сковородкой! — Он помолчал и решительно добавил: — Но я всё равно женюсь. — Правда? — наигранно удивилась Лиза. — Вот прямо не побоишься? — Не побоюсь. — А если я не соглашусь жениться-то? Промахновский придвинулся ближе к ней, погладил по распущенным белокурым волосам, мягко поцеловал в губы. — А кто тебя спрашивать будет? Лиза обняла его, прижавшись щекой к крепкому плечу, и вздохнула. — Повезло мне с тобой, Саш. Перед самым рассветом, когда небо начинало понемногу светлеть, она бесшумно выскользнула из кровати и принялась торопливо натягивать на себя форму. Промахновский спал чутко, и Лиза интуитивно чувствовала: он слышит. Застегнув последнюю пуговку на гимнастёрке, она на цыпочках подошла к кровати и легонько коснулась губами его гладко выбритой щеки. Начинался новый день, и из страстных, жарких объятий любви им предстояло вернуться в суровую реальность войны, где каждый миг таил в себе опасность. Лиза сдёрнула с торчащего из стены гвоздя свою шинельку, сунула руки в рукава и, нахлобучив на голову пилотку, ещё какое-то время смотрела на Промахновского. Наверное, неразумно это: прятаться ото всех, скрывать свои отношения, как двое юных любовников. Но почему-то ей не хотелось открываться. Пусть их тайна останется только их тайной, поделённой на две половины. Лиза не знала, что их роман уже давно для гарнизона Орешка не был секретом. Не знала, что это не она, а Промахновский отваживал каждого, кто посмел положить на неё глаз — с самого начала службы в крепости. — А старший лейтенант-то у нас ух какая! — сказал как-то раз Елесин и мечтательно вздохнул. — Красавица! Они с Промахновским сидели в комнате отдыха. Ещё трое бойцов мирно спали на узких кроватях. Весело потрескивала пламенем печка, солнце щедро заливало помещение яркими тёплыми лучами, а на столе громоздилась стопка из старых книг. — Ещё какая, — тут же вызверился на него Промахновский. — Только глянь на неё ещё разок! — Ну и гляну, и что? — вскинулся Витька. — Я сейчас фасад-то кому-то отрихтую! — Парень поднялся на ноги и угрожающе надвинулся на него. — Чтоб в сторону старшего лейтенанта даже взгляда не кидал, понял?! Я человек отчаянный, учти, в детдоме вырос! Я тебя, как овцу паршивую… — Да ладно, ладно! Успокойся! — пошёл на попятную Елесин. — Твоя так твоя, чего набычился-то сразу? Я до чужих баб не охочий. — Ну вот и хорошо, — согласился Промахновский и снова сел на табуретку, продолжая буравить Елесина взглядом. После этого случая он на Лизу и правда не смотрел. Она вышла в промозглую осеннюю сырость. Накрапывал мелкий льдистый дождик, в уцелевших печных трубах тоскливо завывал ветер, яростно рвал красный стяг на колокольне собора, деревья тревожно шумели голыми ветвями. Первый, некрепкий ещё морозец сковал тонкой корочкой льда остатки травы, а под подошвами кирзовых сапог хлюпали грязь и слякоть. Совсем скоро должна была начаться операция по прорыву блокады, и с каждым днём Лиза волновалась всё сильнее. Немцы прочно сидели на своих позициях и не собирались уступать и клочка земли — ведь Ленинград был стратегически важным объектом. Из темноты вынырнул Елесин и коротко козырнул, вскинув руку к потрёпанной шапке-ушанке. — Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — Привет, Вить. Он выудил из внутреннего кармана подмокшую самокрутку. — Зябко нынче. А варежек у меня нет. Лиза промолчала. Елесин зажал самокрутку зубами, чиркнул спичкой и тихо чертыхнулся: дождь затушил огонёк, не дав разгореться. Он бросил спичку на землю и вытащил из коробка другую. Красные от холода пальцы не повиновались ему. — Что там дозор? — спросила Лиза. Елесин наконец сумел прикурить и с явным наслаждением сделал глубокую затяжку. — А что они, стоят, глядят. Никого нет навродь. Дрыхнет немчура. Майор Конев уже не спал, сидел в штабном помещении, внимательно просматривая какие-то бумажки. Руки его были перебинтованы. От нервного перенапряжения на ладонях и пальцах выскакивали гнойные волдыри. Военврач обрабатывал их какой-то белой вонючей мазью, но они лезли снова. В конце концов Конев велел просто крепко перевязывать их, несмотря на уговоры врача. Тот утверждал, что у майора открылась сильнейшая экзема, требующая незамедлительного лечения, но командир просто отмахивался от его наставлений. — Не до лечения сейчас, — сухо говорил он. — Ленинград освободим, немца выгоним, потом и лечиться будем. Впрочем, нервничал в Орешке не только он. Напряжение перед операцией сказывалось абсолютно на всех, да ещё и постоянные недосыпы, нехватка еды, холод и сырость — всё это делало своё дело. Гарнизон болел, но оставался в строю. Решимость и бодрость духа, готовность стоять не на жизнь, а на смерть, не покинули ни одного бойца — во многом благодаря примеру Конева. Лиза забралась на одну из своих позиций и внимательно оглядела окутанную утренним сизым туманом местность. Тишина. Только волны бесшумно накатывают на берег полуразрушенного Шлиссельбурга. Она припала глазом к прицелу и, устроившись поудобнее, приготовилась наблюдать. Она могла подолгу смотреть за немцами, изучать их повадки, сильные и слабые стороны. Они всегда действовали по шаблонам, которые ранее уже принесли успех, и Лиза знала: в этом как раз и состоит их огромное упущение. Она наносила удары именно тогда, когда они меньше всего этого ждали. Гитлеровцы имели перевес не только в опыте, но и в технике, и в радиосвязи, и единственным, чем она располагала, была как раз неожиданность. Ею Лиза и пользовалась, но для этого требовалось неустанно наблюдать. От долгой лёжки затекали и деревенели конечности, нещадно ныла спина, в голове гудело, а она всё просчитывала выстрелы, вычисляя направление и скорость ветра и отдалённость объекта. О том, что в Орешке есть снайперы, немцы знали, и по берегу без особой надобности предпочитали не околачиваться, но иногда ей всё же удавалось взять кого-нибудь на прицел — чаще всего кого-нибудь из солдат-новобранцев. Ими Лиза не интересовалась. Она вела охоту на высокие чины, но изредка могла и припугнуть какого-нибудь сильно оборзевшего солдатика, прострелив руку или полу шинели, чтобы не отвлекали от наблюдения. Понимали они обычно с первого раза, повторять не приходилось — тут же убирались подальше. Вот и сейчас в поле зрения нахально влез какой-то гитлеровец. Перекрестие прицела легло ему на лоб, и Лиза скрипнула зубами. — Убирайся вон! — прошипела она. Немец и не думал убираться. Он с задумчивым видом стоял у самой кромки воды и, зябко кутаясь в серую шинель, смотрел вдаль. Из-за плеча торчало чёрное дуло автомата, сердитый ветер трепал края шерстяного капюшона. Немец поправил пилотку, потёр друг о друга руки в пушистых варежках. Был бы ближе — пристрелила бы, а варежки отдала Елесину. И вдруг Лиза узнала его. Из отдалённых уголков памяти всплыли воспоминания о первом дне войны — те самые, которые она так старательно затёрла, запретив себе возвращаться к ним. Когда на Брестскую крепость опустилась густая летняя ночь, она, прихватив вражеский МП-40, выбралась из подвала и незаметной тенью побежала по знакомым с детства закоулкам. Справа и слева дымились остатки зданий, зияли чёрными пастями воронки от взрывов. Она долго наблюдала за веселящимися на обломках крепости немцами, сглатывая застрявший в горле твёрдый ком, пока не заметила обер-лейтенанта — разомлевшего от спиртного и совершенно беззаботного. Он громко смеялся, обсуждая что-то с другими офицерами, а потом отдал честь и пошёл куда-то по улице. Грудь царапнула ненависть, вспыхнула в сердце новым пожаром. Лиза неслышно двинулась за ним. Обер-лейтенант вошёл в магазин. Она прекрасно знала его — частенько раньше бегала туда за свежим хлебом и молоком. Лиза обогнула здание, забралась в помещение через чёрный ход и спряталась в складском чулане. Они сидели за столом, пили из своих котелков — трое упитанных довольных фашистов — и что-то увлечённо обсуждали между собой. Улучив момент, Лиза вышла из своего укрытия. Осколки стекла впивались в босые ступни, но она совсем не чувствовала боли — только обжигающую ненависть и горькую обиду. Она бесшумно приблизилась к обер-лейтенанту практически вплотную и направила дуло ему в затылок. Руки тряслись, но Лиза и не думала отступать. Когда палец лёг на спусковой крючок, задремавший, казалось, немец внезапно поднял голову и уставился на неё, потом что-то испуганно сказал и вскинул руку. Обер-лейтенант обернулся, и в тот же момент Лиза без колебаний выстрелила. Он с грохотом свалился с табуретки. Потом она рыдала навзрыд в облепленной чернильной тьмой переулке и остервенело тёрла сухой землёй руки. Ей казалось, что они пропахли кровью, пятна которой уже никогда не отмоются с ладоней. Тело заходилось в противной мелкой дрожи. Она убила. Убила человека. Перед глазами всё ещё стоял его остекленевший вмиг взгляд, зияющая рана между глаз и стекающая двумя тонкими струями кровь. Лиза зажимала рот и сдавленно, истерично всхлипывала, не понимая, что происходит, как она, ещё вчера такая беззаботная и беспечная, своими собственными руками прикончила трёх человек? «Они не люди», — холодно возразил разум. Не люди — нечисть, которая пришла убивать их. И жалости они не достойны. Хотя Лиза и не жалела их. Она просто боялась новую себя — хладнокровную, жестокую; ту, которая без каких-либо сомнений сперва кровожадно и со злорадством всадила нож в горло одному человеку, а потом пристрелила другого. А вдруг такой она теперь и останется? Не способной на сочувствие и сострадание убийцей? Лиза внимательнее вгляделась в лицо немца на берегу. Да, это был он, один из тех троих, что пили водку в разбомбленном магазине в Бресте. Она настолько хорошо запомнила эти немецкие физиономии, что сможет вспомнить их и на смертном одре. — Вот это встреча! — одними губами сказала она и усмехнулась. Палец лёг на спусковой крючок. Тогда Лиза, сама не зная, почему, оставила его в живых, а в этот раз он не уйдёт, узнает всё-таки вкус её пули. На берегу показался ещё один немец. Они с минуту постояли у воды, о чём-то разговаривая, а потом развернулись и неспешно двинулись к домам. Лиза спустила перекрестие прицела на голенище сапога и нажала на курок. Немец припал на одно колено. Она смотрела, как беззвучно открывается в крике его рот, как второй в панике обхватывает друга за плечи и тянет вверх, прячась за его спиной. Боится, гадёныш. И правильно делает. — Уже на позиции? — Рядом лёг Промахновский и вскинул свою винтовку. — Ты хоть немного спала? — Да. Он заглянул в прицел и с усмешкой присвистнул: — Ого! Опять играешься, Лизок? Лиза передёрнула плечами. — Никак нет. Старого знакомого встретила. Вот, поприветствовала. Промахновский повернул голову. — Какого ещё знакомого? — Долгая история. — А я люблю долгие истории, — не отступался он. Она не хотела рассказывать. Что-то держало её, не позволяло открыться перед Промахновским полностью — может быть, страх, а может быть, она просто всё ещё не научилась верить людям до конца. Но, поколебавшись с минуту, она всё же призналась: — Я его в первый день войны видела, когда по крепости бродила. Они меня тогда за призрака приняли. — И с ненавистью сквозь зубы выплюнула: — Я рожи их поганые до гробовой доски помнить буду. В аду вспомню. Промахновский чуть слышно засмеялся, его рука легла ей на плечо. — Ты среди немцев уже настоящей легендой стала. — Он заглянул в прицел. — А почему пулей его не угостила? Лиза не знала. Она не знала, почему не убила его тогда, и почему не убила сейчас, но, передёрнув плечами, уверенно ответила: — На десерт оставила. Что-то мне подсказывает, что не последний раз с этим ублюдком видимся. Вечером весь гарнизон собрался в комнате отдыха на празднование дня рождения ефрейтора Левченко — ему исполнялось сорок три года. Кто-то притащил гармонь и исцарапанную гитару без одной струны, и в тесном мрачном помещении зазвучала весёлая музыка. А Витя Елесин даже умудрился соорудить торт: несколько ломтей чёрного хлеба полили неизвестно откуда взявшейся сгущёнкой, а сверху воткнули ровно сорок три щепки — тоненьких, как былинки. Левченко, загадочно улыбаясь, задул их одним махом и схватил нож. Каждому досталось по небольшому кусочку «торта» с морковным эрзац-чаем в гнутых, потемневших от времени алюминиевых кружках. На праздник заглянул и майор Конев, в качестве подарка преподнеся ефрейтору пачку папирос — редкость в Орешке. По большей части солдаты курили самокрутки, заворачивая махорку в вырванные из книг жёлтые листы. Левченко тут же принялся угощать ребят папиросками, и через пять минут под потолком комнаты отдыха витал крепкий сизый дым. Нестройным хором затянули грустную песню: «На позиции девушка провожала бойца, тёмной ночью простилася на ступеньках крыльца. И пока за туманами видеть мог паренёк, на окошке на девичьем всё горел огонёк…» Промахновский накинул на плечо ремень гармони и заиграл. И Лиза вдруг вспомнила танго, что он играл для неё — задиристое, громкое, ритмичное. — Когда ты научился на гармошке пиликать? — спросила она его, когда он пригласил её на танец. Гармонь перешла в руки именинника, и он, взяв сперва несколько неверных аккордов, заиграл вальс. Танцевала Лиза не особенно хорошо, но Промахновский уверенно вёл её. — Да лет в пятнадцать ещё, — ответил он. — Парень один научил в детдоме. — Ты детдомовский? — удивилась Лиза. Он кивнул. А потом, когда праздник закончился и бойцы отправились спать, рассказал ей историю своего детства. — Я одно знаю точно, — говорил он, смоля подаренную папироску и выпуская густые струи дыма, — что родился в девятьсот двадцатом. Я себя чётко начинаю помнить лет с пяти. Вырос на улицах, беспризорником был… — Он покрутил папиросу в пальцах, затянулся. — Вроде и были у меня родители, а может, и не было их. Не помню. Только что-то такое смазанное, как сон далёкий. У нас с мальчишками своя банда была, бегали, еду выпрашивали у прохожих. Иногда гнали взашей, иногда перепадало что, булку дадут, конфету, пирожок. Однажды дядька один целый пятак отвалил. Я никому не сказал, накупил на всё сладостей и в одну харю, значит. От пуза наелся. Потом схватил патруль и в детдом меня. Вот, в общем-то, и всё. — А имя? Ты его знал или в детдоме дали? Промахновский засмеялся. — Патрульные, можно сказать, назвали. Схватили, спрашивают, значит: «Тебя как зовут?» А я возьми да выдай: «Александр Сергеевич Пушкин!» Имени ж у меня не было. Пацаны почему-то Кочергой кликали. Ну, патрульные и говорят, мол, Александр Сергеевич Пушкин у нас уже есть, а вот Сашкой можешь остаться. Так и остался. Фамилию нянечка дала, почему Промахновский… — Он вздохнул. — Да чёрт её знает, дуру старую. Но так и записали: Промахновский Александр. А настоящее своё имя, от рождения, не знаю я, Лизок. Если оно у меня вообще было. Может, меня как котёнка на улицу вышвырнули, безымянного. Лиза обняла его за шею. Душу наполнило щемящее сопереживание, к горлу подкатил ком. У неё семья погибла, но она хотя бы выросла не на улице… с папой и мамой выросла. А кому-то так не повезло. — Кто такой Пушкин, я тогда не знал, — закончил рассказ Промахновский. — Читать умел, вот как-то на памятнике и вычитал. — Сашка… — сдавленно шепнула Лиза и прижалась носом к его щеке. — Бедный мой… — Да никакой не бедный. — Он тоже обнял её и крепко прижал к себе. — Ты у меня есть, как я бедным могу быть? И снова её накрыла волна эмоций и чувств: сопереживания, нежности, любви. Сердце сжималось и трепетало в груди. Всё у них будет хорошо — вот только война проклятая закончится, и всё у них будет. И счастье, и радость, и большая дружная семья. — Я тебе детей нарожаю, хочешь? — шёпотом спросила она. — Прямо сейчас? — шутливо изумился Промахновский. — Нет, давай с этим делом погодим пока. Вот немца прогоним, тогда и о детях думать будем. А пока что ещё даже не поженились. — Не сейчас. После войны. — После войны — хочу. — Он приподнял её лицо за подбородок и поцеловал в губы. — После войны, Лиз, целых пять детей хочу. Три мальчика и две девочки. — Хоть десять, — пообещала Лиза. — Ты только меня любить продолжай, как от родов растолстею. — А ты меня любить будешь? Если да, то я тебя любую буду любить. Даже если станешь застревать в дверях. Они захохотали. Лиза положила голову ему на плечо и задумалась. Вот закончится война… А когда она закончится? Когда их счастье не будет находиться под немецким прицелом? Они ведь имеют на него право — на вымученное, выстраданное счастье, которым они должны насладиться сполна за все эти страшные годы. Ей хотелось просто жить без страха перед случайной пулей, по-настоящему, на полную катушку жить. — Саш… а когда война кончится? Он пожал плечами. — Когда победим, тогда и закончится. Лиза помолчала. В самодельной печной трубе раненым волком завывал ветер, слышался плеск воды: волны яростно наползали на берег, словно стремясь смыть его, и сердито, неистово рокотали. Лиза отстранённо слушала их гул, думая о своём. Раньше она боялась мирной жизни, теперь же мечтала о ней. Мечтала, но в то же время не знала, как будет жить — страна выжжена, опустошена врагом. Всё, что было, они разрушили и сожгли. Миллионы парней и девчонок уже никогда не вернутся домой, миллионы вернутся калеками. Сколько лет и сколько неимоверных усилий и трудов им потребуется, чтобы восстановить хотя бы малую часть того, что унёс ураган войны? Лиза не боялась работы. Она боялась обернуться назад и увидеть свой любимый родной край лежащим в руинах. — Дрянь война, Лизок, дрянь, — будто угадав её мысли, сказал Промахновский. — Израненная у нас земля. От крови и слёз солёная. Сколько ж швов на неё, бедную, наложить надо, чтоб ожила, опять щедрой стала, плодородной? — Наложим, — устало отозвалась Лиза. — Вылечим как-нибудь, Саш. Оживём заново и восстанем. И из пепла восстанем, лишь бы цель у нас была. Оживут и восстанут, потому что нет у них выбора. Жизнь идёт дальше, продолжается, и они могут только принять её такой, какая есть. Вот только врага прогнать бы побыстрее, чтоб не топтал тяжёлым сапогом родину — а там, глядишь, наладится всё как-нибудь. Засыпали они снова вместе, укутавшись в штопанное шерстяное одеяло. Морозный ветер проникал в щели в стенах и гулял по помещению, касался лица своими холодными тонкими пальцами, покалывал щёки. Успокоилось и озеро — затихли буйные волны, а на чистое небо поднялась луна, и её неверный свет задрожал дорожкой на тёмных водах. Лиза чувствовала себя защищённой рядом с Промахновским. Она слушала его спокойное дыхание, пока сон не овладел ею, и думала, что всё у них ещё будет. И семья, и детишки, и мирная жизнь.