Когда была война

Последнее время Вальтер плохо спал — мучили ночные кошмары. Кошмары настолько реалистичные, что порой ему казалось, будто он сходит с ума. Здоровье после двух ранений, одно из которых было тяжёлым, подкачало, и в довесок к кошмарам Вальтер мучился ещё и болями в правом колене и бедре. В одном из боёв, близ маленькой деревеньки со странным названием Верхние Соли, подо Ржевом, один из солдат подорвался на вражеской мине. Вальтер находился метрах в двадцати, но осколки долетели и до него, и он чуть было не потерял ногу. Врачам чудом удалось спасти её от ампутации. А после его отправили на лечение в тыл, в Крым, где ему пришлось проваляться на койке до самого наступления осени. Там, в госпитале, Вальтер познакомился с фронтовой медсестрой, очаровательной девушкой по имени Фредерике Лаубе. Когда он уже мог ходить самостоятельно, они подолгу гуляли по берегу живописного залива. Пляж, как правило, пустовал, и Вальтер с Фредерике оставались наедине среди величественных скал, слушали шуршание волн о песчаный берег и любовались кровавыми крымскими закатами. Он много рассказывал ей о себе; о том, что с ним случилось. Умалчивал Вальтер только об одном: о первом дне, или точнее, ночи войны. Он не любил вспоминать Брестскую крепость. Одна только мысль о фрау с автоматом вгоняла его в холодный пот. Но и забыть о ней не получалось. Что это было: видение, бред, наваждение? Или мистическая реальность? Через несколько дней после знакомства они с Фредерике выяснили, что родились в одном городе — в Кёнигсберге — правда, жили в отдалённых друг от друга районах. Вальтер шутливо сокрушался по поводу того, что они не встретились раньше, а Фредерике заливисто смеялась. Его так волновал её звонкий смех — будто журчание чистого ручейка или перезвон маленьких колокольчиков. А ещё его сводила с ума маленькая родинка под нижней губой и глубокий взгляд дымчатых глаз. Фредерике была необычайно красива. Тоненькая, словно былинка, стройная и гибкая, она стала для него больше, чем другом, но едва ли Вальтер мог признаться себе в том, что влюбился по уши. Вот только сердце предательски стучало и томительно сжималось в предвкушении очередной встречи. Однажды, когда они, как обычно, сидели на берегу моря, он наконец сделал то, что давно хотел: отважился взять её за руку. Пряные южные сумерки ласкали кожу бархатным ветерком, морские воды несли белые пенные гребешки и бились об отвесные скалы. Фредерике сжала пальцы, но не подняла глаз, лишь улыбнувшись краешком губ. И Вальтер, набравшись смелости, тихо заговорил: — Фройляйн Лаубе, я… Я подумал, что у нас с вами столько общего. Наверное, наша встреча не была случайной. Она молчала, но длинные ресницы её затрепетали, отбрасывая тень на зардевшиеся румянцем щёки. Вальтер глубоко вдохнул, снова собрался с духом и продолжил: — Я думаю, что наша встреча была предопределена судьбой. Нас объединяет нечто… нечто… — Он запнулся, не в силах подобрать название тому громадному щемящему чувству, что разрослось в груди тёплым золотистым комом. — Нечто большее, чем просто случайность. Такие встречи не бывают случайными, я уверен, и… — Кажется, вы повторяетесь, герр фон Дельбрюк, — перебила его Фредерике. — Говорите одно и то же разными словами. — Да, — смутился Вальтер. — Прошу прощения, фройляйн Лаубе. Она наконец подняла взгляд. В глубине её серых глаз играл бликами свет луны. Громко пели цикады. — Можно просто Фредерике. — Тогда просто Вальтер. Они замолчали на какое-то время. Фредерике выбрала из тёплого, нагретого за день солнцем золотистого песка несколько мелких камешков и один за другим бросила в воду. — Фредерике, — уже более уверенно заговорил Вальтер. — Так как нас объединила не случайная встреча… Она захихикала. — Нас объединила ваша рана в виде открытого повреждения бедренной и берцовой костей. — Это несколько странно звучит, — тоже засмеялся Вальтер, но сразу снова стал серьёзным. — Я хотел сказать другое. Я люблю вас, Фредерике. — Вы не поверите, но я вас тоже, — после короткой паузы ответила она. А на следующий день ему пришло письмо. Мама писала, что после бомбардировки Кёнигсберга полностью сгорел их дом, и теперь они с отцом живут во времянке. Удобств нет никаких, да ещё и младшая сестра Ильзе без конца болеет — то простудой, то гриппом, то воспалением лёгких. Медикаментов мало, потому лечиться приходится отваром из трав, которые практически не помогают, а всех врачей увезли на фронт. Заканчивалось письмо надеждами на скорое завершение войны и возвращение Вальтера в родное гнездо. Чернила на бумаге местами расплылись — наверное, от слёз. После выписки его распределили на другой фронт, в группу армий «Север», а именно в 16 армию, в 39 армейский корпус. От комиссования Вальтер отказался, хотя врач настойчиво убеждал, что ему жизненно необходим отдых. Он верил в скорую победу и триумф германской армии, и не хотел, прячась за спинами других, пропустить миг победы. Но уже через неделю после прибытия на новое место службы он пожалел о принятом решении. Первым врагом под Ленинградом были не русские, а лютый холод. Даже летом солнце практически не показывалось из-за облаков, да и тепло его было скудным. То и дело лил дождь, колкий ветер пробирал до костей. Шинель совсем не согревала, и Вальтер надевал под китель свитер, что ему прислала на фронт мама. Тот был жутко колючим и толстым, но свою задачу — согревать — выполнял на отлично. А ещё мама отправила ему варежки, что связала своими руками, и Вальтер был безмерно благодарен ей за это. Выжить на русском севере без тёплой одежды не представлялось возможным. Фредерике писала письма. Из госпиталя она перевелась на работу в трудовой лагерь, в совхоз «Красный» под Симферополем*. Там она уже не лечила раненых, а помогала врачам в проведении опытов и испытаниях новых лекарств. Вальтер чрезвычайно гордился ею: Фредерике оказалась не только красивой, но и умной. В одном из писем он предложил ей пожениться, когда они вернутся в родной город, и та с радостью согласилась. Вся последующая их переписка была наполнена романтическими мечтаниями и обменом словами любви. И Вальтер парил бы в облаках, если б не война и не постоянный, ненасытный, ужасный холод. Из-за него снова начали саднить старые раны, кожа на лице загрубела и обветрилась. А ещё он чувствовал непонятное смутное беспокойство, будто что-то страшное притаилось совсем рядом с ним, готовое вот-вот напасть и растерзать его в клочья. Не партизаны и не Красная Армия, которых Вальтер не боялся уже давно, а что-то куда более ужасающее. На партизан они натыкались всего пару раз. Однажды те в нахалку попёрли на их позиции, неожиданно появившись откуда-то из леса. Вооружённые винтовками и штыками, они не имели перед ними никакого преимущества. И проиграли. Их тела так и остались лежать на полянке, перекопанной от взрывов мин и снарядов. Выжила только какая-то худенькая низкорослая девушка лет восемнадцати на вид. На бледном измождённом лице двумя драгоценными камнями сверкали глаза, губы тряслись. Она, связанная по рукам и ногам, просидела в окопе до следующего утра, пока её не забрали гестаповцы. Одежду у неё забрали, оставив только изодранную белую сорочку. Ночью Вальтер вышел из блиндажа подышать воздухом. Девушка свернулась калачиком на сырой земле, тело её сотрясала крупная дрожь. Длинные золотистые волосы спутались и испачкались. Вальтер подошёл к ней и присел на корточки, вглядываясь в заострённое книзу лицо. По форме оно напоминало сердечко — совсем, как у Фредерике. — Ты жива? — спросил он. Девушка с видимым усилием открыла глаза и закашлялась. На губах выступила кровь. Вальтер поднял её и усадил, прислонив спиной к стенке окопа. Девушка что-то глухо промямлила и откинула голову назад. — Ты хочешь есть? — Он поковырялся в нагрудном кармане и вытащил несколько завёрнутых в плотную бумагу галет. — У меня есть кое-что. Девушка снова что-то сказала — неразборчиво, тихо, хрипло. Вальтер выудил одну галету и поднёс к её рту. — На, ешь. Она чуть приоткрыла рот, и он всунул галету между её зубов. Девушка принялась медленно пережёвывать её, а Вальтер заулыбался. — Ну вот. Хорошо. Хорошо. У меня есть ещё. Я дам тебе их, не волнуйся. Её золотистые, словно пшеница, волосы лежали на груди и плечах длинными жгутами. Она вскинула голову, резанула по нему острым, полным ненависти взглядом и вдруг выплюнула пережёванную галету прямо ему в лицо. От неожиданности Вальтер отпрянул назад и вскочил на ноги. — Ты что, сошла с ума?! Девушка что-то выкрикнула сквозь сжатые зубы и бессильно забарахталась, пытаясь выпутаться из связывающих её прочных верёвок. Вальтер выхватил из кобуры пистолет и направил ей в лоб. Она замерла, смотря на него немигающим взором. В больших глазах плескалась отчаянная ненависть. — Я мог бы пристрелить тебя прямо здесь, — сказал Вальтер и убрал пистолет. — Но не стану этого делать. Утром её забрали, а их часть перебросили в маленький городок Шлиссельбург. Вальтер удивлялся: почему русские дают своим городам немецкие названия? Петербург, Шлиссельбург… И интересно, почему город-ключ? Что-то вроде ворот в Ленинград? И не потому ли переименовали Петербург, что слишком уж по-немецки это звучит? Его новый друг, Марк Шуппе, объяснил, что Петербург перестал быть Петербургом ещё в 1914 году, в первую мировую войну, но тогда он стал Петроградом, и лишь позже, после русской революции, получил название Ленинград — в честь какого-то там вождя. Марк не знал точно, кто такой Ленин. — Зато я знаю, кто такой Сталин, — смеялся он. — И именно я пущу пулю в лоб этому человеку! В тот день они с Вальтером устроили маленькое состязание: повесили вместо мишени на столб портрет Сталина, что нашли в одном из покинутых жильцами домов, и оттачивали мастерство стрельбы. Вождь русских был изображён в полупрофиль. Вальтер два раза попал ему прямо в пышные усы, а Марк умело прострелил затылок и переносицу. Рано утром Вальтер выполз из казармы, что устроили в здании бывшей больницы. Ночью его снова мучили кошмары: огромная сороконожка так и норовила оторвать ему ногу, а потом с неба посыпались снаряды русских. Они попали прямо в дом его родителей, и сестру Ильзе выкинуло из окна взрывной волной. Выла надрывно сирена. Вальтер кинулся за сестрой, но оказалось, что это обычная кукла, только почему-то очень похожая лицом на Фредерике. Она моргала, словно живая, и, вдруг превратившись в русскую партизанку, плюнула ему в лицо. Он отскочил назад и увидел, что прямо перед ним стоит худенькая девушка в драной ночной рубашке и сжимает в руках МП-40. Её ступни были алыми от крови, лицо перемазано глиной. Она выстрелила и он проснулся. Утро было прозрачным, льдистым и морозным. Вальтер сунул ноги в сапоги, накинул шинель и вышел на берег Ладожского озера. Его предупреждали, что ходить здесь может быть опасно для жизни: в крепости Орешек, что стояла на Ореховом острове, орудовали русские снайперы, но он решил всё же прогуляться. Ещё так рано, нет и шести утра. Наверное, гарнизон спит. Он постоял на берегу некоторое время, полной грудью вдыхая свежий утренний воздух. Тусклый закат потихоньку разгорался на горизонте, пожирая звёзды, у ног плескалась вода. — Зря ты сюда пришёл, — раздалось за спиной. Вальтер вздрогнул. Рядом встал Марк. Заложив руки за спину, он вгляделся в водную даль. Вальтер не ответил. И тут по телу прокатилась волна непонятного, но уже чертовски знакомого страха перед чем-то необъяснимым, ужасающим, невиданным. Ему показалось, будто кто-то пристально наблюдает за ним. Кто-то невидимый, и от этого ещё более пугающий. В горле мгновенно пересохло. Вальтер с трудом сглотнул. — Да. Ты прав, Марк. Идём отсюда. Поскорее убежать, скрыться от глаз невидимого наблюдателя! Они пошли в сторону города. Вальтер понимал: на самом деле это всё не что иное, как обычное нервное расстройство, которое лечится таблетками и длительным отдыхом. Наверное, зря он отказался от отпуска. Следовало бы съездить домой, вернуться в мир без войны и просто пожить в тихом спокойствии и умиротворении хотя бы пару недель. Левую ногу внезапно пробила горячая острая боль. Вальтер закричал и упал на одно колено. — Боже мой! — вслед за ним завопил Марк. — Боже, я же говорил, что там снайперы! Он принялся поднимать его. Голова закружилась, в глазах потемнело, пульсирующая боль поднялась неистовой волной и заполнила собой каждую клеточку тела. Вальтер, едва соображая, кое-как встал на обе ноги и тяжело опёрся о Марка. Они заторопились в сторону военчасти. Сапог заполнился кровью, и она хлюпала при каждом шаге, ввергая Вальтера в ужас. В медпункте ему обработали рану и туго перевязали бинтом. Вальтер лежал на койке, тупо пялясь в потолок. Получается, он предчувствовал ранение?.. Нет. Это было нечто другое, похожее на… на страх перед призраком в Брестской крепости. Он нервно засмеялся. Кажется, с крепостями у него что-то не ладно — сперва Брестская, теперь Орешек… Внутри растекался суеверный страх, опутывал внутренности своими липкими щупальцами, хватал за горло. Что-то ужасное совсем рядом — Вальтер был уверен в этом. Чувствовал. И это «что-то» нельзя победить, нельзя убить пулей или гранатой — потому что оно бессмертно. И оно поглотит всех и вся: его, Марка, их армейский корпус, Фредерике, родной дом, Кёнигсберг, а потом примется пожирать и Германию.