Черная лилия

      Сверхгиганта отчаянно сопротивлялась, но подсаженные на людей ментальные паразиты сгорали от, непостижимым образом, изменённой магической силы асгардского бога. Сгорали, отдаваясь болью в её сознании, но ей нужно было выполнить волю Таноса и она держалась, даже когда сама внезапно оказалась в ловушке. Танос приказал, чтобы она следила, направляла волю асгардского бога к нужной истинному титану цели, не давая строптивцу и шанса избежать уготованной ему судьбы. То, что знала Сверхгиганта — знал Танос. Но что может знать глупая-глупая слуга о богах? Почти ничего. Жаль, что не совсем ничего. Ей нужно было узнать куда действительно спрятала Камень Разума погибшая ведьма, пропахшая осенью* словно дымом от костра. Эбонитовому Зобу нужно знать куда идти и где искать.       — Так-так, кто это тут у нас? Какое нелепое существо! — говорит трикстер удерживая сознание Сверхгиганты, рассматривает, читает словно открытую книгу, выворачивает на изнанку. — Забавно, насколько же должен быть тебе дорог тот, кто поднял руку на…       Сверхгиганта обрывает контакт. Её трясёт от переполняющих тело эмоций. Ликование кружит голову. Забытое чувство.       — Ты узнала где камень Разума?       — Нет, — качает головой синекожая титанида. По черной глади глаз и выражению лица этой человекоподобной рыбы совершенно не определить скрываемых ею эмоций, вот только от Зоба было ничего не скрыть.       — Тогда чему ты радуешься? — спрашивает такой же, как и Сверхгиганта, слуга Таноса лишенный имени и получивший вместо него жизнь и кличку, как какой-то домашний питомец.       Сверхгиганту выгибает дугой от невыносимой боли. Она не знает сколько это длится. Не знает, как долго это происходит. Приходит в себя титанида под скулёж собственного тела. Уязвимого. Слабого. Смертного.       Первое, что она видит перед собой… Глаза напоминающие вывернутые на изнанку человеческие — белый зрачок, сужающиеся к концу крупные «чешуйки» радужки и, поглощающая свет, чернота белка. Плоское безносое лицо, с щелью, идущей по нижней губе вниз до самого кадыка. Серая, словно совковая, налепленная на скелет масса мышц под тонкой плёнкой пергаментной сморщенной кожи — худое уродство.       — Ты хочешь умереть? — удивляется жалкий слуга. Фиксирует магией тело, обхватывает руками лицо вызывая в ней волну отвращения и ненависти. — Действительно… Ты больше не испытываешь страха от возвращения в Подземелья Таноса. Ты жаждешь вернуться туда.       Эбеновый Зоб читает её воспоминания, чувства, мысли, но ответов на свои вопросы не получает.       — Глупо думать, Сверхгиганта, что ты можешь что-то от меня скрыть. Пройдёт время, и я получу нужные мне ответы. Но разве ты хочешь, чтобы я их искал так, как мне этого хочется? — спрашивает эта мерзость. Он ищет и ищет, вороша её сознание словно кучу опавших листьев.       За деревьями не видно леса.       За листьями не заметить травы.       — Спасибо за подсказку, — без капли издёвки или сарказма говорит чудовище. Титанида плачет. — Как интересно, ты теряла контроль над Локи, каждый раз когда он встречал… Птицу? Ты смогла утаить это от меня и Таноса, но зачем? Зачем, Сверхгиганта, тебе это понадобилось?       Шелест листьев, запах осеннего леса, смех серебряными колокольчиками. Титаниде не остановить поток образов, только ничто не может зацепиться за её сознание.       Смех…       Колокольчики…       Осень…       — Смерть? Причем тут смерть? — разум титаниды становится абсолютно пустым.       — Как жаль, что времени мало… — сетует слуга Таноса. Рассматривает глаза всё еще сопротивляющейся воле настоящего титана подделки — пусто, и искры разума не осталось. Она сожрала сама себя. Пройдёт немало времени прежде чем разум снова поселится в этом теле, но один вопрос он еще может успеть задать. Какой именно? Что могло заставить титаниду настолько испугаться, чтобы пойти против Таноса? Если только…       — Женщина, на которую я наложил то проклятие, выжила, — титанида вздрагивает, а Эбонитовый Зоб радостно улыбается. — Прекрасная новость для Таноса. Он уже и не чаял найти подходящий сосуд для Леди Смерть. А Камень Разума не единственный ключ способный открыть нужную Таносу дверь. ***       От предвкушающего оскала Локи с которым он появился рядом с ними дурно стало даже Тору. Только если мидгардцам хотелось оказаться как можно дальше от бога Обмана и больше никогда-никогда его не встречать в своей жизни, то громовержец готов был расплакаться от обуревавших его чувств и крепко обнять внезапно повзрослевшего младшего брата. Как никогда Локи сейчас напоминает асгардцу Одина, не внешностью, а той силой что излучает фигура трикстера, находящегося в состоянии холодного бешенства. В таком состоянии Тор видел Всеотца редко, откровенно говоря всего пару раз, но это было примерно так же как сейчас, Тор — радовался будущей драке, остальные — прятались.       — Что так разгневало тебя, брат? — широко улыбаясь спрашивает громовержец, получая в ответ от брата один из его вполне привычных Тору взглядов, в котором читалось ничем не прикрытое желание трикстера его задушить. После недолгого молчания, Локи цедит сквозь зубы ответ.       — Один из противников является телепатическим паразитом, способным похищать, контролировать и поглощать разум жертвы. Для способностей этой мерзости жертва должна быть либо в зоне видимости, либо быть заражённой эманациями силы твари. То, что знает паразит, знает и Танос. Заметить присутствие в разуме и сам контроль, можно только если существо допустит ошибку.       — То есть… — Тор закрывает рот, в помещении воцаряется гнетущая тишина. Тихий шепот Старка: «Танос что, бессмертный что ли?», только ухудшает ситуацию, делая почти видимой мрачную ауру исходящую от трикстера. — Драка самое лучшее средство от дурных мыслей! Заодно и Тессеракт заберём! — радуется громовержец. На что брат, впервые на памяти сына Одина, соглашается коротким кивком. Никаких отговоров и долгих речей, никаких хитрых планов и уловок… Тор чуть не роняет свой молот себе на ногу от удивления, но вовремя успевает призвать его обратно в руку. Локи на этот промах, не то, что не произносит какую-нибудь шуточку, а даже внимание не обращает! — А твоя возлюбленная Дорея, она воин и…       — Под присмотром Фригг, — смягчается трикстер.       — А как она на это согласилась? — изумляется Тор, получая в ответ таинственную, полную превосходства улыбку. — Ммм… Я хотел сказать, когда ты это успел сделать и как? А, ну да, точно… Магия времени, тайные тропы между мирами… А как матери представил?       Локи молча вскидывает брови выражая этим жестом всё своё удивление глупым вопросам брата. Восхищённый свист Старка и его: «Вот это я понимаю скорость! А он ей там случайно ребенка… Ой! Роджерс! Эм… понял, молчу» вызывают у Локи снисходительную усмешку, и еще больше смягчают и успокаивают бога Обмана.       Магия тонкой вязью окутывает присутствующих, белое, видимое взгляду смертных, сияние предшествует началу переноса. ***       Дорея пряталась по всему Асгарду от воспылавшей нездоровым энтузиазмом свекрови, которой стоило только заметить следы от почти сведённых зельями шрамов, как сразу потащила бедную ведьму к целителям. Хуже было то, что царица сама была матёрым целителем и все отговорки рубила сходу и на корню. Мирный диалог оказался невозможен — обе стороны не желали идти на компромиссы и готовы были биться до конца, только у царицы было преимущество в силе и опыте, а у Дореи… О её везении ходили легенды! И опять ей повезло, Фриггу отвлекли, и она оставила ведьму наедине со своими служанками. Отвести глаза, призвать родовой артефакт и смыться, закутавшись в мантию невидимку, было делом десятка секунд.       В том, чтобы прятаться и убегать Певерелл была поистине непризнанным мастером. Доказано на седьмом курсе Хогвартса Пожирателями Смерти. Может Гермиона и кичилась своей предусмотрительностью и великими планами, но по всяким лесам и другим интересным местам (где они исправно калечились о сделанные ведьмой, тогда еще бывшей мисс Поттер, ловушки) водила Пожирателей именно Дорея.       Сейчас, конечно, ситуация была совсем иной, более позитивной, и в случае поимки ведьме грозил всего лишь медицинский осмотр и возможно какое-то лечение. Увы, паранойя и паническое нежелание того, чтобы кто-то копался в её теле, на это «всего лишь» вестись отказывались. У Дореи норовили встать дыбом волосы, а из горла вырваться рассерженное шипение стоило только подумать о том, что кто-то будет исследовать её.       Подобный страх появился не на пустом месте, с учетом того, что Певерелл вспомнила о своих пребываниях в больничном крыле. «Милая Поппи» её не утащила в личную лабораторию или не сдала кому-то из «друзей по интересам», только потому, что Дорея нужна была Дамблдору, а потом, после выхода Певерелл из Азкабана… медиковедьма споткнулась на лестнице.       Леди Певерелл-Гриффиндор чувствует дышащую в затылок погоню, но вместо того чтобы расстраиваться или переживать почему-то всё больше и больше радуется происходящему, наружу рвётся весёлый смех, и улыбка не желает покидать лица. В мантии доставшейся её роду от самой Смерти в качестве приданного ведьма могла бы прятаться очень долго, однако, по не объяснимой ей самой причине по-настоящему делать этого не хочется. Хочется, чтобы обязательно нашли. Дорея прислушивается к тому, что творится в её душе и внезапно понимает, что запуталась в своих собственных мыслях и желаниях как в клубке шерстяных ниток.       Локи…       Ноги сами приводят Дорею к каменистому берегу и лазурным водам Асгарда. Резко, после сильного эмоционального подъема, наваливаются апатия и усталость. Хочется свернуться в комочек на любимом диване в собственном домике в Саванне, греться слушая весёлую болтовню сына об «Энтерпрайз», мурлыкать и…       Зелёное бархатное платье, расшитое камнями и золотом, мягкие домашние туфельки, удерживаемые золотой диадемой в иллюзии порядка волосы. Дорея несмотря на то, что в подобном, отдающем махровой стариной виде ходили все приличные волшебницы из магических родов Англии, чувствует себя крайне неуютно во всём этом. Словно Золушка, внезапно попавшая на королевский бал и не способная понять и сотой части того, что происходит вокруг.       Ведьма трансфигурирует из подручных средств удобное кресло, скидывая туфли забирается в него с ногами. Мантия греет ласковым домашним теплом, становится видимой — обычной серой дорожной мантией с капюшоном. По виду и не скажешь, что в каждой её нити переплетены между собой свет, тьма, шерсть единорога и могильная крапива. Всем хороша, и обогреет, и защитит, да только если Певерелл на голое тело наденет, может потом и не снять — будет с Жезлом из бузины веками бегать пока достойного потомка не найдёт способного снять дорожную мантию Смерти с успевшего превратиться в выбеленный костяк тела.       И так жалко себя стало, Дорее прямо до слёз. Значит, взял, получил что хотел, сдал на руки матери, а сам там сражается, рискует жизнью… И всё без неё?! Сиди тут, жди его, пудинги готовь с пирогами, а он… Он тот интереснейший волшебный камень забрал! И главное… пытал так, что не откажешь! Гм, то есть не захочешь сопротивляться. Тьфу! Не отобьёшься. И проще дать, чем объяснить почему нет…       Взгляд Дореи туманят едва сдерживаемые слёзы. Душа требует справедливости или хотя бы того, чтобы кто-то пришел и пожалел, гладя по голове. Или спеть… В замке чужом, в королевской гавани Птица певчая живёт. Поймана Львом в сердце клетки каменном, Песни дивные поёт. Лев молодой и в грехах не кается, Он по-львиному жесток. Птичка поёт, чтобы Льву понравиться, Но навис над нею рок.**       Выкладывалась ведьма, выводя тихим голосом горькие-горькие слова песни. Однако, сама песня и побережье надоедает ведьме уже в начале первого припева, а к самому концу леди Певерелл-Гриффиндор становится смертельно скучно.       — Локи! Никогда не думала, что ты опустишься до того, чтобы притворяться женщиной! — выдёргивает Дорею из пучины отчаянья и горя властный голос асгардки.       Словно очнувшись от колдовства леди Певерелл-Гриффиндор с любопытством рассматривает направляющуюся к ней воительницу в сверкающих доспехах, в глазах которой отражаются негодование и гнев. Взгляд ведьмы привлекает тонкое магическое плетение на грани иллюзий и алхимии делающее волосы асгардки черными словно уголь. Магическое плетение с отголосками очень знакомой магии. Магии, откликающейся будто она её собственная. То что её, несмотря на все очевидные различия, путают с мужем.       Мозаика из несколько необычного поведения и меняющихся практически без поводов эмоций тихим щелчком складывается в голове ведьмы и искреннее счастье пузырьками от шампанского наполняет кровь делая тело легким-лёгким, а проблемы мелкими-мелкими. Из груди вырывается смех, воительница, засмотревшись на сияющую внутренним неземным светом леди Певерелл-Гриффиндор, замирает словно натолкнувшись на невидимую стену. Ведьма вылезает из удобного кресла обуваясь в удобные, но непредназначенные для прогулок на улице туфли.       — Мы правда с ним так похожи? А ты давно знакома с Локи? Какие у вас были отношения? — мило щебечет Дорея подхватывая под локоток несопротивляющуюся асгардку, совершенно не ожидая от той, ответов на свои вопросы. Вот только идти сдаваться на обследование в руки Фригги в одиночестве страшно.       — Локи?! — в три голоса вскрикивают толстый, тонкий и азиат. Чьё выражения лица наиболее забавно Дорея выбрать не может.       — Удивительно, Тор тоже выглядит умным, когда молчит, — слегка озадаченным тоном говорит ведьма, сияя добродушной улыбкой.       — Ты! Немедленно убрал свои грязные руки от Сиф! Чем ты её только околдовал, мерзкий ётун?! — говорит тонкий, улыбку мгновенно стирает с лица ведьмы. Но вместо вполне ожидаемого гнева ведьме становится плохо. Леди цепляется за руку стоящей рядом воительницы как за спасательный круг… Дальнейшие оскорбления Дорея слышит словно через вату, по щекам текут крупные горячие слёзы. Защита приходит оттуда откуда её ведьма и не ждала.       — Заткнулись, пока я не засунула каждому из вас свой меч в поганую глотку по самую рукоять! — от удивления они замолкают, а воительница неловко пытается успокоить ведьму. Через икоту и всхлипы ведьма пытается объяснится, но получается не очень:       — Он там… сражается без меня… Мы только супругами стали… оставил нас тут… и платья я совсем не привыкла носить… целители эти чужие…, а вдруг мы ему не нужны?!       — Значит Локи обрюхатил похожую на него девку и сбежал? — слышит Дорея тихое презрительное бурчание толстого.       — Пусть твои речи, к тебе же на плечи и лягут, — желает ему фея от всего сердца. — Каждое несправедливое оскорбление, обвинение и нанесённая тобой обида сторицей вернутся к тебе. И длиться это будет до тех пор, пока тебя не простят трое из тех, перед кем ты больше всего виноват.       — Дорея… — услышав голос появившейся рядом царицы ведьма хочет малодушно спрятаться за Сиф и, после масштабного фейерверка, огородами и пустынными улочками тикать до канадской границы. Вот только мгновенно оказывается сцапана изворотливой женщиной (как можно было забыть, что это она воспитывала Локи?).       — Фригга, а может не надо к целителям? Беременность не болезнь, через девять месяцев всё само собой выйдет как надо! Уж Вы-то это точно знаете, — пытается всё-таки хоть как-то спастись Певерелл, но по лёгкому ступору и усилившейся хватке сверкови, только что сама вырыла себе яму.       — Не выйдет, старые ранения могут привести к… — как только Фригга начинает говорить, а на Дорею обрушивается осознание ужаса, о котором собирается ей напомнить свекровь, леди Певерелл-Гриффиндор впервые в жизни падает в обморок от страха. ___________________ *Символ осени – жатва. С одной стороны – символ изобилия, сытости, достатка, с другой – смерти и посмертного суда. ** текст песни Сарумана – «санса»(могу ошибаться взято из интернета)