Твой голос дрожал так сильно

Погружённый в чтение, Дима устало смотрит в экран ноутбука. Страх отпускает незаметно. Ларин спешит вновь отгородиться от окружающего мира, а оказавшись на собственной кухне, давясь, запивает таблетку очередного анальгетика, надеясь, что она поможет от дикой головной боли, возникшей так же внезапно, как слепящее, но всё ещё холодное солнце за окном. Правда, обращать на него внимание и радоваться более светлой погоде нет никакого смысла — совсем скоро небо затягивают ватные тучи, погружая город в сумрак. Разбросанные по всей квартире ночники разливают свой тусклый убаюкивающий свет. Пару раз звонит Лиепа, интересуясь самочувствием друга и получая лаконичное «в порядке». Белая фарфоровая чашка контрастирует с остывшим крепким кофе в ней и матово-блестящей клавиатурой ноутбука рядом. Найденный вчера блог вызывает слишком много проблем, возникающих из ниоткуда и создавая большие неудобства. Пару раз чуть не закрыв вкладку окончательно, Ларин пытается хоть немного увеличить текст на экране, но параметры сайта настойчиво не меняются, периодически вылетая на основную страницу. Из-за мелкого бледного текста на тёмном фоне слезятся глаза и накатывает сонливость. Количество текста совсем не пугает Диму — не отвлекаясь ни на что, он планирует осилить весь блог за ближайшую неделю, выудив оттуда для себя что-то полезное. Автор блога, парень, едва окончивший первый курс в институте, пишет слишком развёрнуто и подробно, уделяя внимание каждой детали, в независимости от того, относится она к тревожащей его проблеме или нет. По началу Дима лишь мельком пробегается глазами по тексту, не вникая, желая скорее перейти к сути, пока незаметно для самого себя не проникается текстом, зачитываясь, представляя всё слишком отчётливо. Не проводить параллели со своей жизнью и описанной историей паренька не получается. Можно ли было сказать, что всё происходящее с Лариным настолько же приближено к реальности? Возможно, он просто сходит с ума, если уже не сошёл. Назвать последние два дня жизнью можно лишь с натяжкой. Выпав из повседневного ритма жизни, Дима не следит за временем, спит как придётся, не высыпаясь, во сне метаясь из стороны в сторону; а проснувшись, продолжает зачитываться найденным блогом, прерываясь лишь на бездумную игру в гляделки с посеревшим зданием за окном, сопоставляя рассказ неизвестного со своей жизнью. Жизнью, которая протекает где-то далеко от него, в параллельной реальности, беспощадно выкинув Ларина за свои пределы и заковав в удушающие оковы страха и апатии. Проснувшись в очередной раз сидя за столом, Ларин шумно выдыхает, проводя ладонями по лицу, надавливая на уставшие от постоянного чтения глаза и морщась от ноющей боли в затёкших конечностях. Он понимает, что продолжать в том же духе, забивая на здоровье, нет никакого смысла — так он сведёт себя в могилу быстрее, чем эти твари смогут нанести ему полноценный вред. А они смогут, в этом Дима не сомневается, вспоминая, как вчера (или это было сегодня?) сквозь сон ощущал настойчивое похлопывание по бедру, будто бы кто-то неуверенно пытался разбудить его. На ноге не было ни следа, в отличие от шеи, переливающей в некоторых местах от багрового к синеватому после очередного слишком реалистичного сна. Ларин потягивается, разминая мышцы, но на приятное тепло, сопутствующее разливающемуся по телу релаксу нет ни намёка. Будто ошпаренный, он бежит в ванную, на ходу стягивая застиранную футболку. Осунувшееся, слишком больное отражение в зеркале, которое отчасти могло бы сподвигнуть Диму не забивать на своё здоровье, успешно проигнорировано. С губ срывается полустон, когда причина болезненного жжения становится ясна — бледная спина с ровной линией позвонков и острыми лопатками испещрена краснеющими полосами с запёкшейся кое-где кровью. Память услужливо подкидывает моменты из сна, от которого Ларин очнулся совсем недавно. Кажется, на голове шевелятся волосы. Неестественно бледные, переходящие в голубовато-серый оттенок, ладони опускаются чуть пониже плеч. Изломанные, неестественно длинные пальцы упираются ногтями в спину, царапая острые лопатки, возят вдоль позвоночника, впиваются в рёбра, и вдруг исчезают резко, оставляя Ларина одного, что-то неразборчиво шепчущего во сне.

***

Ларин не позвонил под вечер, не позвонил спустя несколько дней, и даже не потратил пары минут чтобы набрать скудное сообщение. А Хованский и не задумывался даже до поры до времени, пока не понял, чего и от кого ждёт. Это мало походит на типичную тревогу, когда беспокойство за едва знакомого человека мешает спать по ночам. Скорее это было интересом, любопытством к личности Димы и назойливым вопросом о его невероятно дёрганном поведении. Отторжение же к его персоне было вызвано лишь тем, что Ларин упорно молчал, не подавая ни единого признака жизни и лишая Юру повода затеять очередной телефонный разговор и последующей безотказной их встречей визави. — Я вот думаю, — Хованский нервно разглаживает помятый уголок бумажки, — как долго он молчать собирается? Нет, я всё понимаю — усталость, нервы, мог и забыть, но бля… я же со всей душой, как говорится. Да он, кажется, и не против этой совместки был, — в разговоре с самим собой признать своё любопытство, оказывается, намного проще, чем ебать этим мозги Черникову, а потому ничего лучше, как поднять второй по тревожности вопрос, связанный с Лариным, Юра не придумывает, надеясь, что хоть друг сможет направить на путь истинный, придумав, как ненавязчиво впарить Диме свою компанию. — Даже попросил повторить всё ещё раз. Хотя, если подумать, он всё равно мои слова мимо ушей пропустил. — Подожди-подожди, — Черников машет руками, прерывая монолог Юры, — кто тебе не перезванивает? — Уткин, блять, — огрызается тот, устало вздыхая в ответ на удивлённое лицо собеседника, — вот скажи, Никита, какой жопой ты меня слушаешь? Я перед тобой несколько дней назад чуть ли не с бубном плясал, в подробностях рассказывая, какую задумку я собираюсь ему предложить. Он, между прочим, согласился встретиться со мной, а вот потом… — Понял, — снова обрывает его Черников, — ну загнался человек, забыл, бывает. Дима же у нас человек занятой. Тем более ты сам сказал, что выглядел он болезненно, поэтому и не удивительно, что молчит. Знаешь ли, мало у кого появится желание скакать перед камерой в состоянии, когда в любую минуту коньки отбросить готов. — Ты тогда ещё его актёрскую игру сюда приплети, защитник хуев, — проигнорировав саркастичный тон друга, Юра нахохливается сильнее, — сам перезвоню потом. Опять, — он морщится, посылая былое желание не навязываться в пешее эротическое, — ну я же просто хотел наладить отношения, а в итоге вожусь с ним, как с бабой, которую на секс нужно ещё полгода уламывать, — Черников закатывает глаза, едва удерживаясь, чтобы не вбросить какую-нибудь радужную шуточку на тему зависимости Хованского от внимания Ларина. Во всяком случае не сейчас, попозже, ведь ничего не стоит задеть этим Юру за живое и остаться без дальнейших сведений обо всей этой ситуации, обещающей не быть нудной и скучной. — Перезвони, — оставалось только пожать плечами.

***

Набирая номер Ларина, удобно устроившись в кресле, Хованский и не подозревает даже, что спустя несколько минут, он уже будет бежать вниз по лестнице, сбиваясь, проговаривая собственный адрес. Дима отвечает почти моментально. Зная, как тот отреагирует на свойственную Юре доставучесть, он не рассчитывает на что-то большее, чем презрительно-отстранённое «Не твоё дело» или в крайнем случае «Нормально», на его «Как самочувствие?». Ему кажется, что голос Ларина ещё более измотан, по сравнению с тем, что был на их встрече, что не может не вызвать очередную волну любопытства, которое скоро перерастает в грызущую нутро тревогу, вызванную, казалось бы, банальным шумом на заднем плане. — Это тебя так соседи радуют? — вместо запланированного вопроса о состоянии интересуется Хованский, силясь различить и без того негромкий голос собеседника, — что насчёт идеи? И как ты себя чувствуешь? — Слишком много вопросов, Хованский, что за блиц-опрос? — чеканит Дима, поперхнувшись на последних словах. Звенящий шум притихает после характерного щелчка, с которым обыкновенно захлопывается дверь меж комнат, движимая сквозняком или кем-то, явно не заботящимся о её сохранности. Юре кажется, что у собеседника одышка. — Блять, если бы ты был на улице, я бы ещё понял эту пародию на Армагеддон, но ты ведь дома? — в ответ невнятное «Угум», — тогда что за пиздец так усиленно перекрывает твой голос? Вписка друзей-наркоманов? Да тебе не желательно, с твоим-то состоянием… — Шум с улицы. — Да ну, — докапываться до Ларина на пустом месте нет смысла, да и не приводит это ни к чему адекватному — разве что оба раздражаются до невозможности. А потому недоумение Хованского, почему Дима до сих пор не сбросил звонок, оставалось вполне оправданным. — Я в норме, если ты за этим звонишь, — откликается Дима, — насчёт задумки твоей я пока не уверен, — слова тонут в череде глухих стуков, заставивших Юру напрячься, и остервенело прижать телефон крепче к уху, — чувак, я занят, мне надо… — Ларин замолкает, шумно сопит в динамик и не собирается более продолжать разговор. Его голос больше не перекрывает грохот на заднем плане и Хованский почему-то представляет, как Ларин ёжится, испуганно озираясь по сторонам. — Ларин, адрес, — Хованский вскакивает с места, в панике оглядываясь под глухие протесты из телефона, — я сказал адрес диктуй, ёбнутый бля, — он быстро черкает на первом подвернувшемся под руку клочке бумаги название улицы и номер дома, еле удерживая в трясущихся пальцах ручку. И даже сейчас назвать состояние Хованского тревогой было сложно. Сидя в душном салоне такси и нервно постукивая пальцами по колену, Юра думает совершенно обо всём, что происходило с Лариным за время его присутствия — от согласия на встречу, до не самого адекватного поведения. Что творилось с Лариным те пару дней, когда Хованский наивно ожидал от него ответа, интересовало его не меньше. А сейчас, вдобавок ко всему, воображение рисует всё новые и новые домыслы, в какую передрягу можно ввязаться, выудив из Димы настоящую причину всего этого беснования. Ларин ведь тот ещё любитель поиграть в молчанку и Юра абсолютно уверен, что пригрозив ему раскалёнными клещами или прочими незаурядными штучками в попытке утолить гложущее любопытство, останешься посланным далеко и надолго, только в более грубой форме. Но клещей у Хованского не было, а потому всё, на что была надежда — харизма и непоколебимая настойчивость. Ларин, правда, ни то, ни другое в исполнении Юры терпеть не мог. Тратить время на поиски нужного подъезда не пришлось — узнаваемый силуэт Ларина в мешковатой куртке и потёртых, явно нихуя не помогающих в минусовую температуру, штанах, чернел на фоне тусклой стены. После сброшенного так резко звонка и не терпящего возражений «Сейчас приеду» сомневаться в том, что Хованский «сейчас приедет» не было смысла. Шум, который и взволновал Юру, наконец приутих, напоминая о себе лишь сваленными на пол книгами и лёгкой дрожью в ногах. Квартира была в таком разгромленном и запущенном состоянии, что пускать в неё хотя бы даже самого близкого друга было банально стыдно, не говоря уже о Юре. Да и мысль проветриться, хоть и путём замещения типичных бабушек у подъезда, казалась привлекательной. Заместить этих самых бабушек у Димы не вышло хотя бы потому, что стоящая тут же рядом скамейка была припорошена снегом и совсем не вызывала желания присесть на неё, а ворчать не хотелось даже на стремительно приближающегося Хованского. — Я приехал, — Юра улыбается. — Да ты что, — Дима легко хлопает себя окоченевшими пальцами по щеке, изображая удивление, и давится морозным воздухом, когда тот жёстким потоком царапает нёбо и глотку. — Ой, ну блять, не начинай, — Хованский морщится, после кивая на дверь в парадную. Куртка не предаёт, самое то, подходящее под нынешнюю погоду, но стоять на улице всё равно не привлекает. Да и Ларин, одетый совсем не по погоде, смущает — простудится, словит воспаление лёгких и будет ещё год, если не больше, припоминать об этом Хованскому в совсем нелестной форме. — И не пригласишь даже? Будем как пропитые пенсионеры пугать всех, кто проходит мимо? — Будем, — кивает Дима с явной неохотой, — у меня ремонт, бардак, сам понимаешь, позор, да и только. Да и не думаю, что наш диалог может затянуться настолько, что по возвращении домой нужно будет с себя сосульки отламывать. — Не знаю, как скоро на тебе появится первая сосулька, но губы у тебя уже синие. Открывай, — то ли состояние играет злую шутку, то ли непреклонность в тоне Юры слишком ощутима, но противиться Дима не решается. Он звякает ключами, мимолётно перекатывая их в пальцах, и впускает Хованского в парадную, первым поднимаясь на свой этаж. — Хотя бы причину своего прихода скажешь? — Ларин скидывает куртку и поворачивается к гостю. Виски неумолимо сдавливает и клонит в сон. — Ну, — Юра мнётся, так и замирая с собственной курткой в руке, — слишком у тебя шумно было для буйных соседей и прочей хуйни, которую ты мне втирал. Я даже переживать начал за тебя, — Дима многозначительно ведёт бровью и кивает в знак ожидания продолжения. — Ну что? Остались же во мне ещё какие-то человеческие качества? — Кто тебя знает, — он пожимает плечами и выдавливает хилую полуулыбку, — а твоя же догадка о вписке не убедила тебя? — Вопреки всем ожиданиям, да и своему образу, так полюбившемуся многим людям — сейчас Хованский, как никогда, доброжелателен и настроен на несвойственно-дружеский разговор. Порывы спросить, как скоро тот покинет ларинскую квартиру не исчезают, но больше не кажутся единственным способом продолжить, то есть закончить их диалог. — Это была самая неправдоподобная версия, — он усмехается, — для самого разгара ремонта, у тебя очень даже уютно. — Да брось. — С тобой точно всё в порядке? — Хованский снова мнётся. Ларин жив-здоров, в его квартире не прячутся злобные маньяки-убийцы, Юра может не задерживаться здесь больше и возвращаться к прежним делам. Но что-то не хочется. Ощущение, сравнимое с тем, что появляется в любой компании «Я сейчас уйду и пропущу самое интересное»? — знаешь, — Юра склоняет голову, — ты выглядишь ещё хуже прежнего. — Спасибо. Твои комплименты — именно то, ради чего я живу. — Я серьёзно, бля, — одним своим видом Дима ясно даёт понять, что делиться причиной такого паршивого состояния не собирается, что Юру как минимум обижает. Беспричинно, правда, но вот это уже точно не играет роли. — Когда мы виделись в кафе, твой цвет кожи хоть немного напоминал человеческий, а тут… заставляешь меня второй, сука, раз повторять, что я беспокоюсь за твоё состояние? Ларин улыбается шире, раздражающе и загадочно одновременно, не произнося ни слова уходит в одну из немногочисленных комнат, оставляя Хованского в полнейшем смятении. Тот переминается с ноги на ногу с полминуты, после проходя вслед за Димой, находя его опустившимся на колени и складывающего разбросанные вокруг него книги в аккуратные стопки. На зашедшего Юру Ларин даже не поднимает глаз, то ли не слыша его тихих шагов, то ли просто не имея желания уделять их разговору ещё больше внимания. Дима выглядел по-домашнему уютно и в меру неопрятно, отлично вписываясь в окружающую его атмосферу, что не может не заставить Хованского одновременно ощутить зарождающийся под рёбрами тот самый уют и настойчивое чувство, что сам Юра здесь лишний. Чтобы избавиться от неловкости, он опускается рядом с Димой, подхватывая первую попавшуюся под руку книгу и пробегая глазами по её обложке. — Монголо-Татарское Иго у тебя тут пронеслось, что ли? — Хованский на мгновение пересекается взглядом с Лариным, после в спешке начиная подбирать другие книги, до которых мог дотянуться. — Удачное стечение неудачных обстоятельств, — спокойно отзывается тот, — хотя это уже точно не твоё дело. — Уткин, ну не начинай, — эта фраза, прозвучавшая слишком мягко, совсем не вяжется с их взаимоотношениями и сейчас кажется ненужной и приторной, выделяясь из общего контекста, — я хотел сказать, что… — Ларин выпрямляется, опасно пошатнувшись — слишком навязчива мысль, что его худые руки вот-вот переломятся под тяжестью стопки книг. — Я понял, — он смотрит на Хованского сверху вниз, слегка нахмурившись, — мне кажется, ты уже узнал то, зачем приходил, и теперь можешь оставить меня одного. У меня ещё много дел. — Например, игнорировать своё плачевное состояние? — Юра тоже встаёт, сжимая увесистую стопку. — Отвяжись от моего состояния, — резко огрызается Дима, пытаясь скрыть своё и правда плачевное, невероятно разбитое состояние. — С каких пор оно вообще стало волновать тебя? Более-менее приемлемо общаться мы начали, кажется, всего пару дней назад. — Отсутствие напряжения между ними вмиг компенсировалось, Ларин был раздражён донельзя, а Хованский лишь недоумевает такой резкой смене. — С этих пор и начало, — вопреки ожиданиям тон Юры совсем не меняется, даже смягчается, окончательно давая понять, что изводить Ларина или просто подкалывать за мелкие бытовые неурядицы он совсем не намерен. — Хорошо, я и правда понял, что переживать за тебя у меня нет причин, — он шумно выдыхает, передавая книги Диме, — я пойду тогда. Проводишь? Ларин коротко кивает, первым проскальзывая в коридор. Они оба молчат, пока Хованский неторопливо справляется со шнурками и надоедливой собачкой на молнии куртки. Взгляд светлых глаз скользит по измотанному лицу напротив, скатывается вниз по шее и невольно цепляется за край выглядывающей из-за ворота футболки гематомы. Будто предугадывая мысли Юры, Дима ёжится, поправляя ворот футболки. — А… это? — осторожно интересуется Хованский, едва касаясь пальцами собственной шеи. — Упал. Неудачно, — на мгновение лицо его искажает испуг. — Слишком много в твоей жизни неудачного, не находишь? — вздыхает Юра, — ладно, звони, если надумаешь. Ларин кивает в который раз за то время, пока Хованский находится в его квартире, и выходит вместе с ним на лестничную площадку, прихватив с собой сигареты.