Твой голос дрожал так сильно

Спокойный и крепкий сон — Ларин отдал бы всё за это. Веки кажутся неподъёмными, а по телу расплывается липкостью жар — в квартире слишком тепло и душно чтобы спать в одежде под тёплым пледом, едва колющим покрытую дневной щетиной щёку. Дима тяжело поднимается на ноги, босыми ступнями касаясь холодного паркета и пресекая желание снова завалиться на спину, забыться в нервной дремоте, он тешит себя мыслями о прохладном душе и крепком кофе, таком, что от горечи его морщишься непроизвольно. Спешно щёлкнув кнопкой на электрическом чайнике, Ларин на ходу стягивает с себя футболку, промокшую от пота и липнущую к телу подобно второй коже, когда замечает вдруг слишком знакомый силуэт в одной из комнат. Хованский сидит прямо на полу, скрестив ноги и бегая глазами по строчкам одной из книг, что Дима не успел убрать на место в шкаф. — Ахуенно, — выдыхает Ларин, сжимая переносицу и жмурясь до яркого мельтешения перед глазами, — теперь мне ещё и Хованский мерещится. Как же вы все, блять, заебали меня! — Ты думаешь, я плод твоего обдолбанного воображения? — Юра быстро и неуклюже поднимается, откладывает объяснения как и зачем оказался в чужой квартире на попозже и следует за Димой, который уже скрывается в дверном проёме. — Ларин, ты совсем ебанулся? — Кажется, да, — спокойно отзывается тот, помешивая в кипятке растворимый кофе. Футболку он небрежно бросает на спинку стоящего тут же стула. — Моё подсознание решило совместить всё это дерьмо, причислив тебя к списку чудовищ из моих галлюцинаций, да? Мне стоит меньше смотреть твоих видео. — Да что ты несёшь? — вспыхивает Хованский, — никакая я не галлюцинация! Я припёрся к тебе и вот уже битый час оцениваю твою коллекцию книг… — Врёшь, — вздыхает Дима, отпивая кофе и игнорируя пристальный взгляд Юры, детально разглядывающего покрытое синяками и царапинами тело. — Настоящий Хованский зацепился бы за слова, что я смотрю все его видео. — Настоящий Хованский вряд ли так сильно беспокоился бы о тебе, блять, — Юра презрительно фыркает, — и не говори обо мне в третьем лице! Чувствую себя из-за этого фальшивым и ущемлённым, — Ларин невозмутимо отворачивается, поднося чашку к губам, и Юра раздражается сильнее, делая неожиданный шаг вперёд и вдруг протягивая руку, — и что мне, бля, сделать, чтобы ты не сомневался в том, что я не галлюцинация? Дотронуться? Хватит? — Вы все до меня дотрагиваетесь, мне не в новинку, — Дима даже не обращает внимания, когда пальцы больно проезжаются по рёбрам. Ловя взгляд Юры, он чувствует всю плоскость ладони и фыркает, уже собираясь сбросить с себя чужую руку, как вдруг дёргается, бедром стукаясь о столешницу. Едва не роняя чашку, он опрокидывает добрую часть кофе на себя и испуганно смотрит на Хованского, пока путается в футболке, пытаясь надеть её как можно скорее. — Поверил? — Юра ухмыляется. — Ты тёплый. — Конечно тёплый. Потому что живой. — Они все холодные, — голос срывается. Ларину мокро, противно физически и морально, находиться в таком состоянии перед Хованским непозволительно — на его лице слишком просто читается жалость и непонимание, отчего чувство собственного достоинства успешно валится под пол, глубоко-глубоко вниз, и хнычет откуда-то из-под толщи земли. — Какого хуя ты тут забыл, Хованский? — почти срывается на крик Дима, от безысходности сжимая кулаки. — Тихо, тихо, Ларин, успокойся, — Юра растерян и смущён не меньше самого Димы. — Не звони никуда, — после неловкой паузы просит Ларин и смотрит боязливо, недоверчиво и невероятно загнанно, будто бы перед ним и не Хованский вовсе, будто бы о поддержке хоть самой малой и думать наивно. — Да куда я могу позвонить? В психушку, разве что, — на автомате выплёвывает Юра и понимает тут же, что сморозил, — не бойся, не скажу никому, успокойся только, — успокаивать Ларина до неправильности странно — взаимное недоверие, взаимный страх за себя любимого, но отчего-то ком в горле и чувство схожее с человечностью отвернуться не позволяет. — Я… нормально, — вздрагивает Дима, игнорируя сочувствие в словах Хованского, и мнётся на месте, — ты уже можешь идти. Давай просто оставим этот случай не обговорённым и забудем его? Так будет проще. — Так будет нихуя не проще, — Юра понимает, что навязывается, что лезет далеко не в своё дело, но оставлять как есть не собирается. — Может, расскажешь всё-таки хотя бы поверхностно причину своего паршивого состояния? А то мало у меня желания потом на опознании твоего тела слёзы лить. — Тебя и не позовут, — умудряется язвить Дима, — тебе ни к чему знать, что происходит в моей жизни, даже поверхностно, — он пальцами изображает вялые кавычки, — прими к сведению, что у меня температура со всеми вытекающими и всё. — Не приму, Дим, — качает головой Хованский и Ларин досадливо жмурится, легко хлопает себя по щекам, чтобы привести в чувство и думает, что Юра так просто не отвяжется. Что заебёт если не своим присутствием, так бесконечными звонками и сообщениями. — Даже если и так, — голос Ларина неожиданно твёрдый, — где уверенность, что ты и правда не разболтаешь это никому? Что это всё, — он широко махает рукой, — от чистого, что называется, сердца, а не наигранная жалость? После всей той желчи, что между нами была, очень необдуманно и наивно с моей стороны делиться с тобой своими проблемами. — Необдуманно, — он кивает, сдерживая накатывающее раздражение, — наивно, — и выдыхает сквозь стиснутые зубы, надвигаясь на Ларина, — но всё, что происходит сейчас с тобой — реальность, которая медленно, но верно превращает тебя в дёрганное и параноидальное хуй пойми что. Ты себя в зеркале-то видел? — Хованский смотрит слишком грозно, внушает образ мнимой защиты в собственной персоне и переключает что-то внутри Ларина, ломает его стойкость и непоколебимость, пытаясь раскрыть искренние чувства. Которые, блять, и так все на лицо. — Давай абстрагируемся на какое-то время, выкинем образы вечно грызущихся антагонистов из мыслей? — Легко сказать, — Дима внимательно разглядывает собственное отражение в расплывшейся по полу луже от расплесканного кофе. — А осуществить сложно. Во всяком случае, я уже сделал первый шаг, сам того не понимая, когда предложил встретиться, не находишь? — Нахожу. — Умничка, — «Как в отношениях, ей-богу, да что же творится в его голове?» — шипит про себя Юра, — я хоть немного убедил тебя? — Ларин кивает, и Хованский встречается с совсем почерневшими глазами, в глубине которых плещется смесь из самых противоречивых чувств: от ненависти к злости, от злости к страху, от страха к… благодарности? — Надеюсь, ты не будешь против небольшой задержки и затягивания с моментом прояснения, — Дима отворачивается к нему спиной, на удивление ловко подхватывая чистую чашку, — я чувствую себя мерзко в мокрой одежде и, надеясь на твоё понимание, сбегу на пару минут в душ, — руки отчего-то трясутся, что прежнее проворство вмиг исчезает и заварка плещется по столешнице, а от кипятка краснеет кожа на кистях и пальцах. — Сбегай, — Хованский оттесняет его бедром и выхватывает из ослабевших пальцев чайник, — я сделаю сам… только не вскройся там! — кричит он вслед Диме, скрывшемуся с кухни невероятно быстро. Ларин захлопывает хлипкую дверь, едва не срывая её с петель, шумно и глубоко дышит, пытаясь утихомирить клокочущее в грудине сердце, и наспех стягивает с себя промокшую одежду. Страшно, глупо до одури и самобичевания, принятие своей жалкости и никчёмности, и всё хочется смыть холодной водой, струями хлынувший из лейки душа, соскоблить, соскрести ногтями вместе с тонкой болезненно-бледной кожей и лоскутами мяса, прямо до желтеющего осыпающегося скелета. Потому что так херово Дима не ощущал себя давно. Потому что такой абсолютно неконтролируемой им ситуацией не было уже достаточное количество лет, чтобы идея именно вспоминать выход из подобной ситуации, а не искать новый, казалась достойной. И это треплет нервы и таскает за волосы, стукая черепом о стенки воспалённого разума. Мокрые пряди ошмётками липнут ко лбу, щиплет глаза от просочившейся под веки воды, но почему-то всё затихает, и даже упрямо бьющая в солнечное сплетение мысль о Хованском на его кухне и разъяснении ситуации с галлюцинациями-снами-прочей-мистической-лабудой не пульсирует в висках. И капли, разбивающиеся о разные плоскости, шумят и глушат прочие звуки, и путают всё настолько, что Диме и правда сложно разобраться в других шумах — он вздыхает и кто-то эхом вздыхает за ним, он шепчет неразборчиво и, мгновение спустя, вдруг доносится чужой голос. Тихо-тихо, не расслышать совсем, но в то же время так ясно и живо. Ларин распахивает глаза и пялится на тонкую линию мутного света, бьющего из-под двери, прежде чем накатывает паника. Потому что света нет и темнота, пожирающая просто, темнота-темнота-темнота мельтешит разными оттенками чёрного, разными звуками глушащей тишины, разными ощущениями уязвимости и сжатости. Дима подрывается с места, поскальзываясь и едва не расшибая голову об эмаль ванной, всем весом налетает на дверь, отчего та опасно скрипит и грозится пойти тонкими трещинами. Он нащупывает мокрыми и скользкими пальцами щеколду и вылетает в освещённый коридор, потому что знать, кто с таким режущим и настойчивым скрежетом преодолел бортик и плюхнулся у его ног, совсем нет желания. Ларин кутается в полотенце, обматывается им чуть ниже груди — благо, длина позволяет прикрыть всё вплоть до середины бедра. Стекающая с тела вода крупными каплями шлёпает о пол, превращаясь в миниатюрные лужицы, но Диме откровенно похуй, когда он, громко шлёпая босыми ступнями, мелькает в дверном проёме и скрывается в дальней комнате. Признавать то, что присутствие Хованского в его квартире сейчас притупляет страх сложно. Признавать то, что Хованский вообще вызвался ему помочь сложнее вдвойне. — Разные забеги и марафоны дело, конечно, прекрасное, но я впервые вижу, чтобы кто-то устраивал их в собственной квартире, — невозмутимо тянет Хованский, стоит Ларину только вернуться на кухню, — я ничего не имею против, но количество острых углов, о которые ты можешь разъебать себе голову, настораживает, — Дима фыркает и валится на стул, расслабленно вытягивая ноги вперёд и откидываясь на спинку, хотя и продолжает выглядеть крайне напряжённо. — Прямо тайна века, мне так не терпится узнать… — Хованский, — Дима обрывает его, резко подаваясь вперёд, твёрдо смотря в глаза напротив, что у Юры отпадает всякое желание продолжать шутить и подначивать. — Помолчи и не перебивай меня, окей? — Ларина передёргивает, его взгляд мечется, скользит по собеседнику, по стене за его спиной, и Хованский ёжится даже от такого нехарактерного поведения. — Я уверен, что ты не на словах знаком с крайне реалистичными снами, после пробуждения от которых какое-то время не можешь прийти в себя и сидишь потерянный и напуганный. Представь, что эти сны с каждой ночью становятся всё реалистичнее и, как бы неправдоподобно не звучало, опаснее для твоей жизни, а ты даже поделать ничего с этим не можешь. — Типа «Кошмара на улице Вязов»? — Юра задумчиво прикусывает кончик большого пальца, разглядывая пятно на столе. — Типа того, — кивает Ларин и облизывает пересохшие от волнения губы, — и все они мерзкие и уродливые, становятся неотъемлемой частью каждой твоей ночи, и всё усугубляется в тот момент, когда ты видишь на своём теле все эти синяки и ссадины, ощущаешь настоящую боль от них, а потом понимаешь, что вся чертовщина, творившаяся во сне, перебралась и в реальную жизнь, — Дима вздыхает, прячет лицо в ладонях и трёт основаниями больших пальцев глаза, успокаивая клокочущую внутри истерику. — Я совсем не знаю, как с этим бороться, как справляться с кошмарами, и это чертовски подавляет и вгоняет в депрессивное состояние. Хованский сидит молча какое-то время, подбирает в голове слова и искренне не знает, уместно ли сейчас предположение о грандиозном, великолепном и просто неповторимом наёбе. Он ждёт ещё какое-то время, пока Ларин выровняет дыхание, пока обессиленно опустит руки на стол и с крайней безнадёжностью посмотрит на Юру, одним колким взглядом проникая прямо в подкорки мозга и переулки души, пронзив светлую радужку глаза. — Ты про эти синяки? — Хованский кивает сначала, а потом осмеливается обхватить пальцами запястья Ларина и слегка потянуть на себя, выпрямляя его руки и заставляя держать на весу. Дима кивает, сглатывает шумно и непрерывно и пристально следит за действиями собеседника, — и что, прямо как в фильмах ужасов, да? — Ну, наверное, — неуверенно кивает Ларин, выискивая подвох в словах Юры, потому что слишком нереалистично странно, что Хованский реагирует на его рассказ так спокойно и с полным доверием, без недоверчивых взглядов и глупых неуместных шуток. Неловкая пауза накрывает плотным одеялом, вмиг становится одновременно душно, и неудобно, и неприятно, и желание только одно у обоих: исчезнуть отсюда, разрушить мерзкое смятение. Дима вдруг задыхается, давится воздухом в неудачной попытке сказать хоть что-то и дёргает руки на себя, пытаясь прикрыть ладонями лицо, но Юра не отпускает, держит крепко и переворачивает запястьями кверху, пристально всматриваясь в бледную паутинку из вен. — Это странно, — выпустив одно из запястий, Хованский позволяет себе пальцами провести по сгибу чужого локтя, надавить на сплетение вен и нахмуриться непонимающе, — следов нет. — Ты думаешь, я наркоман? — Дима вырывает руку, отодвигается подальше от Юры, противно скрипя ножками стула о кафельный пол, и стискивает челюсти до скрежета, — думаешь, я колюсь, да? — он чуть склоняет голову, и взгляд его тёмных глаз открывает весь спектр ярости и обиды, и какого-то своеобразного безумия, родившегося от безысходности. Хованский стойко отвечает взглядом на взгляд, но молчит, стыдливо поджимая губы и понимая, что ляпнул это точно зря, и даже свести в шутку не выйдет — абсолютно не та ситуация. — Блять, ну конечно! На что я ещё надеялся? — Ларин вскакивает на ноги, отворачивается спиной и скребёт отросшими ногтями по столешнице, — сентиментальный уёбок, какой я сентиментальный уёбок! Надо же, стоило кому-то проявить мелкий интерес и создать иллюзию понимания, так я сразу побежал в жилетку плакаться. — Ларин, успокойся, откуда я знал, что это тебя так сильно заденет? — Хованский встаёт следом за ним, не решаясь приближаться и держа дистанцию. — Потому что головой своей думать надо. Сначала сам втирал мне, что ситуация не шуточная, что всё серьёзно, а потом себе же и противоречишь. Извилины-то свои давно не использовал? — Ларин снова смотрит в упор, видит потемневший от злости взгляд и играющие желваки, но молчать даже и не думает, хотя совесть где-то содрогается от мелкой дрожи. Дима шумно втягивает воздух, прикусывает щёку изнутри, и вдруг весь как-то никнет, из колючего и угловатого превращаясь в иллюзорно податливого и жалкого. Он опускает глаза в пол, упирается обессиленно рукой о спинку стула и всерьёз задумывается о выгоде наркотиков в его случае. — Мне на какое-то время и правда показалось, что ты проявил искренний интерес к моему состоянию, что было какое-то желание помочь. Сука, какой же я наивный, — он улыбается устало, создаёт непонятное впечатление: то ли рассмеётся сейчас, то ли упадёт на пол без чувств. — Бля, не разводи драму, — Юра ещё злится, резкая смена эмоций его собеседника вводит в ступор, мешая адекватно оценить ситуацию, и вообще понять, что с ним творится и как реагировать. — Ларин. — Хованский, просто иди нахуй из моей квартиры и не лезь не в свои дела. Как-нибудь разберусь и без тебя. Дима тенью проскальзывает мимо него к дверному проёму, и исчезает за углом. Всё слишком непонятно, спутано и перечёркнуто, отчего невероятно дурно становится. Обоим. Отсутствие адекватной и понятной развязки грузит, подстёгивает вину удручать ещё больше. Ларин не вздрагивает даже, когда за Хованским захлопывается входная дверь. Он вслушивается в гул из лифтовой шахты и скрежет тросов, и глухие шаги, и металлический звон сведённых лифтовых дверей, и только тогда защёлкивает дверь на замок, опираясь руками о стены, пока идёт вдоль недлинного коридора.