Твой голос дрожал так сильно

Ларин стоит перед зеркалом, упирается о раковину опасно сильно, так, что края её, кое-где заляпанные засохшей зубной пастой, больно впиваются в ладони. Он смотрит пристально на своё отражение, чуть размытое и смазанное из-за зуда в глазах, отмечает про себя собственный невероятно болезненный вид, залёгшие под глазами тёмные круги и местами переливающую фиолетовым и красным шею. Дима закрывает глаза на мгновение, воспроизводит перед глазами образ взволнованного Хованского и его слова, касаемо здоровья Ларина. Прежняя злость отходит на задний план, растворяется в густой и вязкой синеве мыслей, оставляя после себя какое-то удовлетворение и спокойствие, от которого одновременно хочется улыбаться и выть, оттого, что поступил как мудак, исключив, наверное, единственный свой вспомогательный элемент в лице Юры. Он умывается ледяной водой, морщится и вздрагивает от попавших на шею холодных капель, от коченеющих пальцев, и рыщет сначала по аптечкам хоть что-то схожее с таблетками успокоительного или снотворным, а ничего не найдя, бросается за ноутбук, мимолётно просматривая пару первых вкладок с краткими описаниями и симптомами, пропуская мимо любые побочные эффекты. Несколько минут спустя, Дима стоит у парадной, вдыхает морозный воздух полной грудью и пытается прикинуть в уме в какую сторону ему стоит двигаться, чтобы как можно скорее достичь аптеки и встретить на своём пути как можно меньше людей. Аптекарша — сухая, болезненная женщина, лениво листает какой-то журнал, без интереса просматривая статьи жёлтой прессы и даже не поднимая глаза на вошедшего посетителя. Ларин поскальзывается на мокром от растаявшего грязного снега кафеле, цепляется взглядом за продавщицу, плотно ассоциирующуюся у него с какой-то мелкой болезнью, вроде навязчивой температуры в тридцать семь градусов, не спадающей неделями, или ноющей болью в абсолютно здоровом зубе. Немного иронично. Едва отрывая подошву от пола, он шаркает к стенду, пестрящему разноцветными коробочками с таблетками всех форм и видов, мечется глазами по полкам в поисках нужной и вздрагивает всем телом, опасливо оборачиваясь на слегка гнусавое: «Мужчина, вам помочь?» Аптекарша смотрит на него невидящим тусклым взглядом, пока выслушивает придуманную на ходу историю о бессоннице, надоевшей своим присутствием за последнюю неделю. Она кивает, спрашивает про направление лечащего врача и наотрез отказывается продавать без рецепта какой-то сильнодействующий препарат, уверяя, что Ларин обойдётся и обычными, недорогими и пригодными в любых, даже самых мелких переживаниях. Дима не спорит, расплачиваясь за пару упаковок с успокоительным, за снотворное, а потом раздражённо пересчитывает мятые купюры и бросает поверх пластикового выступа для сдачи тысячную купюру. Аптекарша мнётся, но первичный препарат протягивает. Дима видит, как жадно блестят её белёсые от старости глаза. Таблетки звучно бьются о пластиковые края баночки при каждом шаге. Ларин счастлив безумно, выставляет на столе баррикаду из маленьких коробочек, пальцами бессознательно скользит по их гладким бокам, пока читает прилагающиеся инструкции, а потом расплывается в нездоровом оскале, когда таблетка проскальзывает в горле. Этой ночью Дима спит спокойно, не чувствует абсолютно ничего и не помнит даже той серой пустоты, окружающей его добрые тринадцать часов, что он спит, комкая простыню и скидывая на пол одеяло. Как, в общем-то, и следующие несколько ночей. Тусклых, рутинных, одинаковых. Они тягучие, будто жвачка, старая и прилепленная с нижней стороны школьной парты, мерзкая, отторгающая, давно потерявшая свои привлекательные вкус и цвет. Но Ларину похуй — наконец-то он высыпается в какой-то степени, наконец-то не мечется, терзаемый кошмарами и, не обнаруживая наутро новые повреждения, наконец-то он не просыпается этим самым утром, дрожа от липкого страха, боясь и пошевелиться. Дни текут также плавно и безэмоционально. Таблетки действуют прекрасно, почти без погрешностей, потому что нет-нет, да мелькает в оконном отражении за спиной смазанный силуэт, но Дима доволен и этим. Его не трясёт от реалистичных и жутких снов, не передёргивает от материальных галлюцинаций, потому что они исчезают просто-напросто, постепенно и незаметно; и похуй, что реальность мешается. Мешается в прямом смысле этого слова — Ларину кажется, что поход до ближайшего магазина полчаса назад произошёл ещё вчера, Ларин путается, не понимает, происходит событие реально или яркими пятнами просачивается в спящее сознание, решая наконец разнообразить пыльную серость его снов. Но в целом Дима доволен, что выглядит снова более здорово, что чувствует себя менее разбито, что может разобраться со всеми проблемами самостоятельно. И он даже не понимает, что им движет, и откуда взялась эта внезапная радость, спонтанное торжество в честь победы над дикими кошмарами, и эти сверкающие в темноте бара софиты, отливающие всеми цветами радуги. Более-менее Ларин приходит в себя, когда кто-то резко толкает его в плечо, опрокидывает на себя дешёвый коктейль ядерного цвета, и слишком резко и внезапно ощущает всю спёртость и духоту этого пропитанного спиртом и сигаретным дымом воздуха в тесном зале захудалого бара. Он сползает с высокой табуретки и, шатаясь, бредёт к выходу, закуривая уже по дороге. Лучше не становится — только внутренности крутит сильнее, перед глазами плывёт и кажется, что вот-вот вырвет. Дима нащупывает в кармане телефон и щурится от его яркого света, мнётся минуту и, наконец, набирает Хованского. После череды долгих гудков в ушах звенит тишина, а потом всё-таки слышится уставший, слегка хрипловатый из-за долгого молчания — точно не из-за сна, Ларин уверен, что Юра ещё не ложился, — голос. — Кажется, вы ошиблись номером, молодой человек, — холодно говорит Хованский, прежде чем Ларин успевает сообразить что-то. — Хованс-ский, — пьяно тянет он и морщится от застрявшего в горле кома, — хуёво. — Слышу, — Юра не сбрасывает, перехватывает телефон поудобнее и плетётся на балкон. Разговор обещает не быть бессмысленным. Ларин сопит в трубку и молчит настойчиво, то ли не зная, с чего начать, то ли ожидая провоцирующих вопросов. — Я слушаю тебя, говори, — слишком быстро сдаётся Юра. — Я избавился от кошмаров, — выплёвывает Дима и сгибается пополам, опустошая желудок и едва не роняя телефон на асфальт. На глаза мигом наворачиваются слёзы, мерзко щекочут щёки и подмерзают на ночном холоде нервируя. Хованский начинает тараторить что-то про алкоголь, что не подписывался утешать бухих уток и вытаскивать их ночами из каких-нибудь баров, и что сбросит сейчас же, если Ларин не оклемается за следующие пару минут и не расскажет всё чётко и ясно. Не оклемался. Не рассказал. Говорил сбивчиво, прерываясь на всхлипы и вздохи, чуть ли не съезжая спиной по осыпающейся кирпичной стене. — Избавился с помощью таблеток. Использовал по назначению, не превышая дозу и радуясь результату — галлюцинаций нет, и кошмаров нет, и тело заживает постепенно. — Ну прекрасно, — Хованский зевает, разочаровываясь из-за разрушившегося ожидания чего-то невероятного, — от меня-то тебе что надо? Похвастаться? Так я тебя поздравляю, от чистого сердца и без шуток, — язвит он, прикусывая фильтр тлеющей сигареты. — Нет, не отключайся, — голос дрожит заметно, застревает на языке и конец предложений съедается. — Проблема в другом… в другом! Я знаю, что перестав принимать таблетки, всё вернётся назад, но я не могу так больше. Не могу! — Дима повышает голос, срываясь на хриплый крик, — всё такое однообразное, всё серое и скучное, я ничего не понимаю и путаюсь, всё сглаживается, убивает страх, а вместе с ним и другие эмоции, я… — Дима, тихо, — Хованский говорит мягко, тепло, даже, блять, искренне, от чего внутри что-то колет приятно и утихает тут же, — ты дома? — Ларин отрицательно кивает головой, — Дим? — Нет. — Возвращайся. Вызывай такси, если далеко, но езжай домой, — Дима слышит тяжёлый выдох, слышит характерный щелчок захлопнувшегося пластикового окна. Если закрыть глаза, можно отчётливо представить Юру, прислонившегося к стеклянной балконной двери плечом, уставшего и встревоженного, — ты же понимаешь, что сейчас всё равно не получится обговорить всё, да и встретиться тоже? Я смутно понял, что с тобой происходит, — он кусает губу, чтобы не съехидничать о неспособности говорить в нетрезвом состоянии, — приди в себя. Готов будешь встретиться — напиши мне и иди по тому адресу, где мы сидели в кафе. Только не как в прошлый раз, хорошо? — Хорошо, — вторит ему Дима и сбрасывает звонок. До дома совсем недалеко — пятнадцать минут по опустевшим узким улочкам и Ларин в своём дворе. Стоит, задрав голову кверху, и смотрит на тусклые звёзды, выглядывающие из-за краёв чёрных хрущёвок. Сейчас Дима отказывается от повседневной дозы снотворного — живот и без того крутит, что единственным выходом кажется согнуться, обняв колени, и осесть на пол безвольным телом. Он спит тревожно, подрагивая и периодически отпивая холодной воды из графина, который предусмотрительно поставил у кровати. Сны больше не мутные, рассеиваются словно туман ранним пасмурным утром, но не открывают ничего нового или холодящего кровь, и этому Дима рад. Наутро он снова помятый, не выспавшийся и со свинцовым телом и пульсирующими висками. От еды воротит, дорогостоящие таблетки без капли жалости скрываются в мусорном мешке, а плед куцым плащом волочится по периметру всей квартиры, которую Ларин обходит не раз за протекающий день. Хованский сказал написать, как тот оклемается, ждёт сейчас, наверное, сидя в компании пива. Или Никиты. Или обоих. Дима считает верным написать безответные сообщения, что у него похмелье, что ему всё ещё херово физически и дойти куда-то дальше коридора своей квартиры не сможет, но всё равно уверенно обещает, что вечером их встреча состоится. И Дима не врёт, приходит точно к назначенному времени, хотя и не удивляется, что всё ещё помнит этот дугообразный путь от своего дома, топчется у какого-то маленького антикварного магазинчика, не решаясь зайти, и смотрит, как на город опускаются мягкие сумерки, пока ждёт Хованского. Юра грустный почему-то, потрёпанный и измотанный не меньше, чем сам Дима, и общую картину со стороны они создают, правда, смешанную: то ли жалкую, то ли забавную. Кивают друг другу в знак приветствия, молча мнутся, каждый ожидая чужой реплики и, будто бы читая мысли друг друга, синхронно шагают в сторону, прочь от оживлённых улиц и скоплений людей, повседневной городской суеты и шума. — Расскажешь, что случилось? — мягко спрашивает Юра, когда их скрывает тень арочного входа во двор, сплошь обклеенного выцветшими ободранными афишами. В тени ещё холоднее, мрачнее, и обстановка нагнетается быстро, оба передёргивают плечами, но стоят непоколебимо друг напротив друга, совсем не пряча искренних эмоций. — Таблетки. Антидепрессанты сильнодействующие и снотворное, — коротко говорит Дима и, чувствуя себя совсем некомфортно, идёт дальше, вглубь сквозного двора, — я счёл их неплохим помощником для налаживания здоровья и возвращения в прежнюю колею. Раскошелился на них знатно, даже сумел достать сильнодействующих без рецепта врача, думал, что надёжнее, — Ларин умалчивает, что слова Хованского не покидали его слишком долго, — и результат, знаешь, удовлетворял, меня — в первую же ночь словно бы экран с непрерывным мельтешением из разных фильмов ужасов сменили обычной серой тряпкой. Не привлекательной, но и не отторгающей в то же время. Понимаешь, все антидепрессанты враз избавили ото всех тех ужасов, что преследовали меня днём и ночью! — глаза Димы полыхают лишь на мгновение искренним восторгом и даже голос становится чуть выше от возбуждения, — представь себе, как я был счастлив! Я мог вернуться к прежней жизни, не ища в ней угрозы подсознательно. — Но у этого дерьма оказались свои нелицеприятные минусы, так? — перебивает его Юра, неотрывно следя за каждой меняющейся чёрточкой на лице Димы. — Именно, — Ларин кивает и на мгновение пересекается с его взглядом, — вместе со страхом я перестал ощущать и другие эмоции, хоть и следовал каждой из инструкций препаратов. Было невероятно херово просыпаться каждый день без единой мысли, вызывающей что-то кроме равнодушия, и убивать очередной, ничем не отличающий от предыдущих, день, вместо того чтобы жить этой минутой. Это подавляло. Я не знал, что лучше: тянуть блёклую рутину изо дня в день или дрожать каждую ночь под одеялом, зная, что и во сне, и в реальности меня подстерегает одно и то же. Безвыходная такая ситуация. Они снова замолкают, смотрят на пустые окна квартир, незаметно для себя теснятся плечами ближе и задыхаются мягкими сумерками, прозрачным тюлем покрывшими город. — И как ты решил действовать именно сейчас? — подаёт голос Хованский, потому что молчание, затянувшееся не более, чем на минуту, угнетает и разделяет их положительное восприятие друг друга, тонкой нитью возобновившей свой путь. — Я не принимаю ничего из купленного уже второй день — выбросил всё к чёртовой матери, — Юра морщится и Дима читает в его глазах вопрос, невольно скользящий по языку, — потому что я перестал различать реальность и сны. Я путался настолько сильно, что терялся во времени и слишком часто не понимал, плод ли моего воображения то, что я вижу и ощущаю прямо сейчас. И несмотря на резкое действие антидепрессантов, их последствия сказываются — если бы мы не гуляли сейчас вместе, я был бы уверен, что наш вчерашний ночной разговор — сон. — А ты уверен, что происходящее сейчас — не иллюзия и я реален? — спрашивает вдруг Хованский и чувствует пальцы Ларина, коснувшиеся на пару секунд его. — Странный ты, — Дима улыбается вдруг, хотя изнутри скребёт неуверенность теперь, что Юра перед ним — ненастоящий. Он чувствует его тёплые, вполне реальный человеческие пальцы, и этого хватает, чтобы попытаться успокоиться, потому что Ларин уверен, силуэты из кошмаров — не живые, не тёплые, гниющие, умирающие и ледяные. — Сначала доказывал мне, что ты самый что ни на есть настоящий Хованский, а теперь пытаешься сбить меня этим. — Просто интересуюсь, — он пожимает плечами, — вдруг опять придётся доказывать, а у меня и документов при себе нет, — Юра видит, как оживает и приободряется на его глазах Дима и думает, что это блядски круто, вот так приподнимать человеку настроение. — Зачем на звонок вчера ответил? — Ларин смотрит снова серьёзно, — ночь глубокая, да и видел от кого, а потом ещё и встречу назначил новую, хоть и слышал, что я бухой в дрова. Плюс ко всему, днями раньше я повёл себя как последняя свинья. — Вспомнил, бля, — хохотнул Хованский, — мне тогда тоже стоило язык за зубами придержать. А так, любопытно мне, Дим, просто, блять, любопытно, что с тобой происходит. Я не знаю, как ещё ответить на твой вопрос. — Этого вполне хватает, — Ларин улыбается. Хованский улыбается тоже в ответ, искренне и беззлобно, прячет руки в кармане и отмечает про себя, что подобные вечерние прогулки очень даже неплохие. И Дима неплохой, такой вот открытый и разговорчивый, один на один с ним в этом дворе колодце. У ног вдруг оказывается рыжий кот, снующий туда-сюда и бросающий выжидающие взгляды наверх, переводя взгляд с Хованского на Ларина, на что Юра выдыхает умилительно-раздражённо и опускает на корты, протягивая руку к животному. — Он же уличный, — Дима морщится и наклоняется, руками упираясь о свои колени. — Выглядит ухожено, нормально, бля, — отфыркивается тот и чуть не валится на спину, подаваясь назад, чтобы кот не упирался лапами о его ногу. — Ну и что? Домашние коты по улицам не ходят, — хочется сказать ещё, что Юра с котом выглядит забавно, но Дима закусывает губу и только улыбается кротко. — Не бухти, — Хованский поднимает взгляд, продолжая чесать кота за ухом, и смотрит на нависшего над ним Ларина задумчиво и выжидающе, размышляя про себя, стоит ли озвучивать тревожащий его прямо сейчас вопрос. Дима смущается и хмурится, выдавая тихое «Чего?», — будет слишком по-пидорски, если я попрошу тебя звонить или писать мне раз в день, чтобы удостовериться, что ты ещё не вздёрнулся на ближайшей петле? — Я думаю, да, — кивает Ларин и выпрямляется, разминая спину, — но жди сообщений ближе к вечеру.