Твой голос дрожал так сильно

Ларин ворочается с боку на бок, прячет лицо в сгибе локтя и утыкается в спинку дивана, словно слепой котёнок, но признавать, что проснулся, что не уснёт больше — не хочет. Под веками будто бы слой речного песка, зудит, крупинками въедается в слизистую, и ведь не убрать никак. А ещё тело ломит от неудачной позы для сна и по спине будто бы холодок мерзкий от взгляда чьего-то. Дима рывком переворачивается на спину и распахивает глаза, устремляя сонный испуганный взгляд на дверной проём. — Я это, — мнётся Хованский, не ожидавший такой реакции, тут же заходит в комнату и звякает небольшой связкой ключей о стол, — мне валить надо. Рискованно, конечно, так сразу тебя одного в своей квартире оставлять, но ты мальчик взрослый, думаю, ничего катастрофического не учудишь, поэтому доверяю, — дожидается кивка запоздалого, едва не натыкается на чёрный рюкзак, брошенный у изголовья, и выдавливает вдруг улыбку, переводя насмешливый взгляд с Ларина на сваленные у дивана вещи, — ты вообще оригинальный чувак, припёрся посреди ночи с рюкзаком за спиной и укулеле под мышкой. — Спасаю всё самое важное, — Дима усмехается в ответ и неуклюже садится, морщась от проявившейся мигрени. — Логично, — Хованский постукивает пальцем по столешнице, задумчиво смотрит под ноги и вроде хочет добавить ещё что-то, но молчит упорно, пока Дима сверлит его взглядом, — если проголодаешься — в холодильнике что-то есть, сварганишь, — и скрывается в коридоре, шуршит какое-то время и хлопает входной дверью так, что Ларин вздрагивает мелко и давит пальцами виски, потому что боль уж совсем невыносимая. Произошедшее вчерашней ночью — будто ностальгичные воспоминания трёхлетней давности, не меньше, пролистываются в памяти будто устаревший никому не нужный фильм с картинкой нечёткой и запоздалой озвучкой. Тёмные стены и непривычное, абсолютно новое окружение будто бы сжимается вокруг него, не позволяя не то что пошевелиться, вздохнуть полной грудью, и Ларин с минуту разглядывает словно бы пьяным взглядом полки перед ним, а после, когда всё плывёт и тошнота подступает неумолимо, шатаясь, бредёт вон из комнаты. Сквозняк и холодная вода едва ли сдались, чтобы привести себя в нормальное состояния, одновременно хочется всё: от сна до банальной прогулки, сырого спёртого воздуха и задора оживлённых улиц, и абсолютно также не хочется ничего, чтоб не трогал никто, но чтобы был кто-то рядом, чтобы говорить бесконечно о глупостях всяких и молчать до онемевшего языка. Диму бесит вся эта непонятливость собственного состояния, сентиментальность и апатичность, но ничего изменить не получается. Он тщетно перебивает стаканом воды липкую тошноту, мерит коридор шагами и вдруг срывается с места, подхватывая оставленные Хованским ключи, и быстро покидает чужую квартиру, прихватив чёрный рюкзак с увесистым ноутбуком. У дивана остаётся одиноко стоять изящная укулеле. На улице ветрено и Ларин с сожалением понимает, что вчера в спешке и страхе выбегая из собственной квартиры не чувствовал холода, стоя на углу спящей улицы в распахнутой куртке, пока ветер безжалостно скрёб под широким свитером. В принципе, он даже не помнит, как добрался до Хованского, как стучался к нему и что говорил вообще. Иронично будет, если Юра расскажет под вечер, ухмыляясь так гаденько, что Дима опять умудрился свалиться в его объятия, стоя в подъезде. Иронично и пиздецки стыдно. А ведь он и правда не помнит совсем ничего, но уверенность, что Хованский принял его абсолютно спокойно и без лишней траты нервов почему-то прочным колом засела в мозгу. В квартире снова пусто-пусто, прямо как в голове у Димы, когда он пытается сосредоточиться и сообразить так, навскидку, план собственных действий. Ну и просто найти оправдание подобающее, зачем припёрся назад к себе в квартиру, хотя и не получал даже разрешения абсолютного оставаться на весь день в квартире Юры. Договорились на ночёвки? Ларин сдержит слово, пошатается по улочкам-закоулочкам, помёрзнет под ноябрьским колючим ветром, если в собственной квартире атмосфера снова жути нагонит, но вернётся точно под вечер поздний, часам эдак к восьми-девяти, не раньше. Он прислоняется плечом к стене, оставляя рюкзак у порога, скользит пальцами по пальто, брезгливо выпутывая пуговицы из петелек плотной, покрытой плёнкой мелких капель, ткани и плетётся вглубь квартиры. Отчего-то не так страшно уже, ладно, совсем похуй на встречу — с этой ночи, проведённой в квартире с другим человеком, и уверенности прибавилось, и стойкости с храбростью в придачу. Откуда — Дима без понятия вообще, но домыслы закрадываются потихоньку, вроде не навязываются, а вроде теплеют чем-то важным прямиком под кожей. В квартире бардак страшный — Ларин и не замечал его прежде, как-то свыкнувшись с ним, но сейчас при дневном свете, когда оболочку глаза от усталости и недосыпа не щиплет, заметен каждый мелкий недочёт, который Дима так стремительно убирал из своей нормальной жизни. Когда ещё кошмары не мучили. Когда ещё не выглядел как торчок со стажем. И у Хованского не ночевал. Ларин наспех одной неаккуратной кучей скидывает в рюкзак деньги и документы, ссылаясь на свой уже вошедший в дурную привычку побег из квартиры, не закрывая её на замок. Он мечется по квартире, управляясь с задуманным невероятно быстро, а потом останавливается на пороге, шумно втягивая воздух, смотрит на часы с полминуты, затем нерешительно плетясь назад, вглубь своей квартиры. Слишком рано, чтобы уже сейчас сбегать отсюда. Дима устало падает на диван, ощущая себя так, словно бы пробежал марафон, и в голове одно лишь перекати поле — ни мысли. Он вздыхает тяжело, оглаживая мгновение холодный корпус ноутбука, включая его. Кажется, до конца блога оставалось совсем чуть-чуть. В парадной привычная влажность и канализационный запах, тянущийся из подвала, полусумрак опускается на стянутые плотной чёрной тканью плечи и путается в растрёпанных, прилипших ко лбу от уличного дождя волосах, а где-то над головой лязгают железные лифтовые тросы. Ларин поправляет на плечах лямки своего рюкзака — тяжесть его трёт и тяжелит, когда позади хлопает дверь, сопровождается привычной домофонной трелью, тонкой, пронзительной и раздражающей. — Ого, — Юра крутит в пальцах связку ключей, позвякивая ими, тут же расплывется в улыбке приветливой, узнавая в прошмыгнувшем в лифт человеке Ларина, — нагулялся? — Ага, самое то, — беззлобно отфыркивается Дима, стирая тыльной стороной ладони холодную капельку, спускающуюся от виска. — Наивно надеялся, что зонт мне не пригодится и я успею добраться сюда до того, как мелкий дождь перерастёт в ливень. — Удачно, — усмехается Хованский, ловко перехватывая ключи и распахивая дверь квартиры, пропуская Ларина вперёд. — Не то слово, — он скрывается в комнате на мгновение, шуршит там, кажется, роясь в своём рюкзаке, а потом высовывается наполовину, повисая на дверном косяке, и хмурится от собственной неловкости, — Юр, — Хованский кивает, даже не смотря в его сторону, пока шарит по карманам своей куртки, — можно в душ? — Без «б» вообще, — пожимает плечами Хованский, оборачиваясь только когда тёмная макушка вновь скрывается за углом. Юра провожает тонкую, словно тень, фигуру одним лишь взглядом и думает, что по закону жанра спустя каких-то полчаса Ларин должен выйти с одним лишь коротким полотенцем на бёдрах, со стекающей по костлявому рельефу тела капельками воды и довольной улыбкой. Но по закону жанра Ларин должен быть фигуристой шкурой, и не трястись от каждого лишнего шороха, и, в принципе, не выглядеть, как оживший мертвец, перед смертью хорошенько так избитый местной шпаной. Но Юра бы с удовольствием оказался в романтической комедии вместе с Лариным, кутающимся в одно только полотенце, потому что единственное сравнение сейчас — ебучий фильм ужасов, который смотришь, подскакивая от каждого резкого момента, а потом боишься издать звук, тратя лишнее электричество чтобы повключать свет во всей квартире. И сравнение это грузит и напрягает, приправляя всё это какой-то безысходностью оттого, что Юра совсем не знает, как ему поступать. Зато хоть какая-то поддержка — благо Ларин согласился, переступив через свою гордыню, временно пожить у него, и то хоть какой-то бальзам на встревоженную душонку. Дверца холодильника неприветливо скрипит, на голые полки падает холодный белый свет, бликами отражаясь от скудных продуктов и пары бутылок пива — не тот ассортимент, из которого возможно было бы сварганить неплохой ужин. Рука сама нашаривает мобильный, Юра тянется за бутылкой с пивом, но замирает на половине пути — скорее привычка сжимать в ладони её холодное стекло, нежели реальное желание выпить. — Здравствуйте, — приятный женский голос отзывается из динамиков, — да, на тот же адрес, — Хованский и не удивляется даже, слишком часто звонил, чтобы его запомнили. — Пепперони… — он замолкает на мгновение, — и Маргариту. Спасибо. Жду. Коротко и понятно, курьерская доставка ещё ни разу не подводила — парни в фирменной одежде оказывались на пороге его квартиры в течение часа, всегда приветливо улыбались, а главное — ещё ни разу не узнавали. Хотя и на это сейчас уже похуй. — Дим, — он натыкается на Ларина в коридоре. Тот промокает полотенцем влажные волосы, снова одетый так, будто сбежит в любую минуту, — может, тебе хоть футболку дать домашнюю? — Хованский отвлекается от предыдущей темы, теряясь в неловкости их разговора. — Не стоит, — благодарно кивает Дима и спешит уже вернуться в комнату, которую Юра предоставил ему вчера под его распоряжение. — Как знаешь, — он пожимает плечами, — я пиццу заказал, свистну, как принесут. — Я откажусь, спасибо, — Ларин отречённый совсем, кажется, и не соображает толком, что происходит, и стыдится своей беспомощности, а злоупотреблять помощью Юры — совесть грызёт, — я успел перекусить, — хотя не ел ничего с утра самого, если, конечно, кофе не считается. — Да ладно тебе, чувак, расслабься, — вздыхает Хованский, пытаясь разрядить обстановку, — не пытайся сторониться, если бы твоё общество доставляло мне неудобства — я бы не приглашал тебя. Тем более зря я, что ли, пиццу без мяса заказал? — А это весомый аргумент, чтобы заманить меня, — Дима вскидывает брови и вдруг улыбается в ответ, — приедет курьер — свисти. Хованский улыбается едва заметно пока ожидает курьера, пока расплачивается и забирает плоские коробки, пока заглядывает в комнату, в которой расположился Ларин. Тот сидит на диване, запрокинув голову и прикрыв глаза, наугад проставляя аккорды на прихваченной из квартиры укулеле, совсем невпопад, без какого-либо ритма, периодически фальшивя и цепляясь ногтями; и Юра подсознательно проводит параллель с чёртовым Шерлоком, терзающим струны любимой скрипки время от времени совсем без дела. Окликать Диму даже как-то странно, не вовремя, что ли. Он вздрагивает, моментально приглушая ладонью вибрирующие струны, и оглядывается, сначала удивлённо, а после совсем уж умиротворённо. — Сколько с меня? — Ларин тянется к рюкзаку, вылавливая из него кошелёк, и встречается с ошеломлённым взглядом Хованского. — Не глупи, чувак, — он встряхивает головой, отчего растрёпанные кудряшки невесомо покачиваются, грозясь коснуться нахмуренного лба. Дима зависает на мгновение в нерешительности, оставляя рюкзак всё так же валяться на полу, откладывая укулеле на кожаную обивку дивана, и идёт вслед за Юрой. Кусок пиццы обжигает подушечки пальцев и язык, а нерушимая атмосфера стойкого спокойствия — нутро. Ларину кажется, что именно это всё и должно, просто обязано быть сном, приятным и тягучим, в который проваливаешься, словно в пуховое одеяло, прячась от повседневной промозглости; что ещё миг — и всё разрушится в мгновение, неверное слово, неподходящее действие, а реальность вокруг уже трескается, словно старая штукатурка, и осыпается на ладони колючим песком. Правда, не происходит ничего подобного — и они сидят вместе с Хованским на цветастом диванчике, поглощённые разговором абсолютно ни о чём, бросают короткие взгляды на мельтешащий сбоку телевизор, включенный для одного только заднего шума. Чтобы тишина не душила и неловкость маскировалась за словами людей из ящика? Совсем вряд ли. — Научишь меня играть на укулеле? — интересуется вдруг Юра, с грустью осознавая, что с новым куском стоит повременить — именно сейчас он будет лишним. — Научу, почему нет? — откликается Ларин, делая большой глоток из бутылки с колой, так предусмотрительно купленной днём, — там несложно. Все аккорды в разы легче, чем на обычной гитаре, и даже людям с маленькими ладонями можно не париться. — Ты намекаешь на то, что у меня маленькие ладони? — Юра вскидывает брови. — Ни разу, — отфыркивается Ларин, — я не обращал особого внимания на размер твоих ладоней. «Ебучий абсурд» — думает Дима и отмечает, что совсем не прочь устраивать подобное почаще. Юра продолжает улыбаться едва заметно и потягивать холодное пиво, думая, что в их общении с Лариным ещё не всё потеряно. — Я пойду, — неуверенно косится Дима и говорит так, будто собирается не спрятаться вновь в соседней комнате, а сразу покинуть квартиру, бегом пересекая лестничные площадки и колотые ступени. — Уже? — а Юра удивляется искренне совсем, неправдоподобно, хоть это не так, и соображает лихорадочно, какую ещё тему предложить может, чтоб Ларин остался, посидел с ним ещё минут пять от силы. — А укулеле? — Сейчас? — Хованский кивает, — без проблем. И вечер совсем не испорчен, потому что, спустя малое время, они сидят очень близко, друг друга касаясь коленями, и следят за движениями рук невероятно внимательно. — Батю в здании? — Дима уже выставляет первый аккорд, прикидывая абсолютно подсознательно последующие скольжения пальцев. — Что-то другое? — Плацебо? — Давай. Ларин наигрывает сначала для себя, после медленно переставляя пальцы, задерживаясь и называя аккорды. И вроде бы всё понятно, легко до одури, и Хованский протягивает руку за укулеле, смотрящейся у него ещё более хрупкой и изящной, а потом вдруг ставит пальцы хаотично совсем, выжидающе оборачиваясь на тихо смеющегося Диму. — Так? — Совсем нет, — он щурится и сдерживает улыбку кое-как, повторяет постановку пальцев и, не выдержав, сам поправляет чужие пальцы, — теперь играй, тут перебор четыре раза подряд. Звенящая мелодия, мягко режущая тишину, плывёт по квартире ещё долго, до глубокой-глубокой ночи и непроглядной чернотой за окнами, такой, будто бы шагнёшь с подоконника и провалишься в безвоздушную невесомость. Ларин лежит на диване, заведя руку за голову, и смотрит за окно, прямо в эту черноту. Диван под спиной кожаный, скрипит от каждого малейшего движения и рушит надуманные иллюзии, совсем путая мысли. Думать про Юру тепло до щемящего в груди чувства неопределённой радости и одновременно тоски, страха, что и не повторится такое возможно, но Дима упорно держит перед глазами образ улыбающегося Хованского, потому что вспоминать собственные наваждения страшно. В их разрешении даже блог не помог нихуя, к огромному разочарованию, подталкивая к безысходности, разрастающейся подобно плесени в сыром и затхлом помещении. И не вытравить ничем, живучая, зараза. Рука затекает, скользит по шерстяному пледу и останавливается на мерно вздымающейся груди, а поток мыслей уносит совсем в другое русло. Линии перерастают в силуэт, в плавные очертания парня старшекурсника, измотанного и подавленного далеко не учёбой, и даже не излишней сентиментальностью в плане неразделённой любви. Я не вижу другого выхода. Страдать от этого буду либо я, либо те, кого я люблю. Жалости нет совсем, хоть убей, но тревога внутри растёт с каждой минутой, потому что заканчивать так, как автор блога Ларин не хочет. Наверное, глупо сдаваться так легко, но искать разрешение проблемы нет больше ни сил, ни возможности. Проще, намного проще будет распрощаться с жизнью. Дима мечется в тревожном сне, пытается избавиться от нового образа, от того парня, автора блога, который самостоятельно нарисовала его фантазия. Он сидит, скрючившись, худощавой спиной к Ларину и не двигается совсем. Только подрагивающие плечи и тяжёлое дыхание. Ларин тоже дышит тяжело, задыхается и пытается окликнуть парня, потому что уверен с чего-то, что тот знает причину кошмаров. Должен знать. Но ноги вязнут в тугой жиже растёкшегося по полу болота, а слова разбиваются в материальные осколки, хлюпают и звенят где-то под ногами, а изображение постепенно тускнеет, расплывается, словно туман влажным утром, и выкидывает в реальность так резко и внезапно, что Дима подскакивает на месте, распахивая глаза и садясь, скидывая на пол плед. Не смотря, он тянется рукой вниз — предусмотрительно оставил чашку с водой, мало ли, обхватывает её края влажными от пота пальцами и тянет наверх. Когда его перехватывают за запястье, обжигая кожу холодом. Ларин вскрикивает и роняет чашку, путается, пятится в противоположный угол дивана, а сквозь звон разбившейся чашки, кажется, слышится такой же звенящий смех. Крупная дрожь пробирает и дыхание сбивается вновь, а Дима жмурится, когда по глазам полосует несвойственно яркий свет лампы, и совсем не воспринимает испуганного Хованского, опустившегося рядом с ним. Юра игнорирует впившийся в ступню мелкий фарфоровый осколок, внимательно смотрит на Диму, заглядывая тому в глаза и решаясь коснуться рукой плеча. Ларин вздрагивает, распрямляется и обхватывает Хованского поперёк спины, теснясь ближе. Тёплые ладони осторожно касаются его лопаток, медлят и стискивают в ответ.