Твой голос дрожал так сильно

В дверном замке щёлкает ключ, врезаясь в расслабившееся сознание и пробегая мурашками по спине. Юра на секунду пугается, не привыкший совсем к сожительству — последняя девушка, с которой у него были серьёзные отношения, которой он доверил ключ от своей берлоги, оставалась приятным воспоминанием. Разве что давним совсем. Хованский, как бы ни старался, ни за что бы не сказал в её сторону ни единого плохого слова. Отношения, хоть и не продлившиеся очень долго, были лёгкими и совсем ненавязчивыми, а расставание прошло более чем спокойно. Они даже остались друзьями. Самыми настоящими приятелями, с периодичностью раз в три дня интересующихся о новинках в жизни друг друга. А ещё она неплохо готовила, каждый вечер возвращаясь домой с пакетом, доверху набитым продуктами. А сейчас в коридоре его квартиры возится Ларин, звенит замками и шуршит пакетом. Доверху набитым продуктами. — Решил проявить хоть какую-то инициативу и пополнить твой холодильник едой, — невозмутимо говорит тот, кажется, не замечая теплеющей улыбки, — ещё там пиво. Надеюсь, угадал. Интонация совсем обыденная, спокойная-спокойная и домашняя, даже напряжения прежнего и неловкости нет. Они случайно касаются пальцами, когда Ларин вручает пакет и всё-таки бросает какой-то неопределённый взгляд на Хованского. — Если позволишь воспользоваться кухней по назначению, я наколдую нам что-то похожее на ужин. — А ты используешь кухню ещё для чего-то? — Юра раскрывает пакет, глазами облизывая всё, что накупил Ларин. С пивом угадал, смотри-ка ты. Или просто запомнил, но всё равно льстит. — Ну, — Дима задумался, почесав кончик носа, — некоторые не особо умные парочки умудряются трахаться там, например. По кухне всей тянется приятный мягкий аромат, щекочет в глотке, заставляя ежеминутно сглатывать вязкую слюну, а терпение совсем на исходе. Хованский сидит, скрестив локти на столе и уперев о них подбородок, упирается взглядом в худощавую спину перед ним, вдоль которой струится тонкая ткань совсем знакомой футболки — Ларин всё-таки согласился надеть её, признавая, что постоянно таскаться в повседневном-не-домашнем — раздражающе. Он что-то помешивает, что-то добавляет и только не насвистывает себе под нос для полной идиллии, совсем не замечая молчаливого Юру. Хованский облизывает губы, прерывает поток собственных мыслей, не зная, будет ли неловким разрушать эту тишину начиная диалог. — Знаешь, — всё-таки подаёт голос он, заставляя Диму бросить мимолётный взгляд в его сторону, — когда я говорил, чтобы ты ночевал у меня, я не имел в виду, что… ну, если ты хочешь, ты можешь не сбегать отсюда на весь день. — Спасибо, я учту, — коротко говорит Ларин, а потом добавляет совсем обыденно, — я уезжаю завтра днём. В Шимск. У Хованского на лице написан немой вопрос вперемешку с разочарованием, честно, жалеет даже, что общество Ларина сольётся так быстро. Дима наконец поворачивается к нему лицом, опирается ладонями о столешницу позади себя. — Зачем? — хрипло интересуется Юра, тоже распрямляясь и разминая затёкшие плечи. Вопрос косточкой застревает в горле, там же клокочет какая-то детская обида. — Очень возможно, что я нашёл разрешение своей проблемы, — он не выдерживает и совсем расплывается в улыбке, разве что не прыгает на месте, хлопая, — мои поиски по всемирной сети не прошли даром и я нашёл человека, который что-то знает про эти кошмары. Я хочу встретиться. — А с чего так уверен, что он смыслит в этом, а не напридумывал себе хуй пойми чего? — Хованский думает, что спрашивать о том, почему бы просто не созвониться, безнадёжно, да и раз Ларин решил поехать — поедет в любом случае. Развеется. Дима морщится даже не от содержания фразы — интонация презрительная и едкая, хочется только огрызаться в ответ, без повода, правда — Юра-то не в курсе всей предыстории. Куча убитого времени на поиски даже самой маленькой зацепки, вселяющей новую надежду подобно свежему воздуху, пахнувшему в распахнутое окно. Неопределённый абсолютно конец блога выбивает тогда всё желание существовать и бороться — подписаться своим настоящим именем и в две строчки дать понять, что верёвка и мыло — его недалёкое будущее. Страшно и не хочется. Тогда Ларин в исступлении сидел какое-то время и совсем уж не мог поверить, что парень так сделал. Что выхода не нашёл и причины не описал. Что спрогнозировал Диме похожую участь. В руках тремор такой, что едва попадал по клавишам, когда в памяти вспышкой выскочила вставленная в одной из частей ссылка — если повезёт, выкинет на страницу кого-нибудь из знакомых. Если повезёт, выкинет сразу на автора. Если повезёт, удастся связаться и прояснить хоть что-то. Свезло кое-как, к горлу истерика подкатила тогда и соображать стало совсем уж туго, а перед глазами раскрытое поле и графа для сообщений. Ларина в озноб бросает, когда он отправляет лаконичное «Здравствуйте», и тут же хлещет жаром, когда собеседник, спустя полчаса, набирает сообщение. Скомкано и недоверчиво, но постепенно диалог переходит в более откровенный, когда собеседник искренне верит в отвратительное состояние Димы, а тот, в свою очередь, убеждается в их с автором блога братских узах. Кирилл. Просил номер Ларина в обмен на свой и предлагал встретиться, потому что оба почему-то уверены, что изъясняться в письменном виде будет сложнее. В существовании такой ситуации-то поверить сложно и понять что да как невозможно практически. Дима не отрицал, просмотрел наспех автобусные рейсы до Новгородской области и уже прикинул день встречи, получая согласие. — Я уверен, — Ларин отрицательно качает головой и отрезает, — слишком много усилий было приложено, чтобы этот парень оказался шарлатаном и спокойно обвёл меня вокруг пальца. Юра вздыхает, не имея желания перечить. — Завтра, значит? — Да, очень самоуверенно приглядываю там один рейс, — он снова возвращается к готовке, — просто руки ещё не дошли купить, поэтому вполне могу пролететь с поездкой. Хованский говорит, что пролететь будет обидно, надеясь при этом на отсутствие свободных мест. Он стоит потом за его спиной, упершись руками о спинку стула, когда Дима уже собирается приобретать электронный билет, и настаивает вдруг, что поедет вместе с ним. Места есть, деньги тоже водятся, а перенос даты публикации пары проектов поступок конченого мудака, но Юру передёргивает от одной мысли только, что Дима в таком состоянии надолго один останется. Да ещё и в другом городе. Взял на голову себе, блять. Для приличия Ларин отпирается, бурчит что-то протестующее себе под нос, хоть и понимая с самых первых слов, что поедут они вдвоём. Хоть в дороге не скучно будет и в гостинице с кем поговорить.

***

У Хованского отчего-то бессонница. Он ворочается, мечется по кровати, не находя ничего интересного в рассматривании различных элементов своего интерьера, жмурит глаза и пытается не думать ни о чём. Или думать о чём-то приятном. Интересно, а что сейчас снится Ларину? И спит ли он вообще, или также пялится бездумно в потолок в соседней комнате, раздумывая о своих проблемах? Глаза невероятно зудят и веки свинцовые будто бы, но сна ни в одном глазу — с таким же успехом Юра может заняться сейчас повседневной бытовухой, пока за окном стремительно светлеет, пока небо сменяет цвета с чёрного на морозный голубой, заходя на красноватые оттенки. Если бы Юра был романтиком, он бы не поленился свалиться с кровати, дотянуться до телефона и сделать пару тройку фотографий на каждый оттенок неба, особенно залюбовавшись восходящим огненным шаром, скользящим лучами по крышам домов и пачкающимся в полежавшей на них пыли. Но Хованский только плюёт на всё это, лениво натягивает приготовленную с вечера одежду для выхода и шагает на кухню. И застаёт Ларина. Он спит, склонив голову на локти перед потухшим ноутбуком, и только сопит шумно, ёжась от утренней свежести. У Юры внутри патокой тепло расползается, когда он выключает ноутбук и легко похлопывает Диму по плечам, силясь разбудить. — Уже? — он вздрагивает и поднимает на Хованского покрасневшие глаза, на которые спадает растрёпанная чёлка. От виска через всю щёку тянется красный отпечаток от собственной руки, придавая большей комичности. — Ты можешь спать ещё часа три минимум, — Юра помогает ошарашенному и совсем ещё сонному Ларину подняться на ноги и толкает в сторону спальни, — только не здесь. Спать я всё равно больше не лягу, поэтому давай, вперёд, высыпайся, у нас будет нелёгкий день. Дима не перечит, покорно бредёт в указанную комнату и буквально падает на кровать, кутаясь в ещё тёплое одеяло. А Юра закуривает. Открывает форточку, кипятит чайник, морщится от саднящего горла и пускает молочные клубы дыма к потолку. В груди холодок мерзкий и пустота какая-то неопределённая, и непреодолимое желание заглушить мысли чем-то. Хотя бы той же музыкой, пессимистичной настолько, что хоть бери и вешайся прямо сейчас, и похуй, что со стороны похож на депрессивного и недалёкого подростка. Хованского передёргивает — на дворе не лето, сквозняк из окна беспощаден и свитер совсем не спасает; он крутит в пальцах недокуренную сигарету и понять не может, откуда такая уверенность, что после поездки всё изменится. Совсем-совсем. Горло продолжает саднить даже после чашки горячего чая вместо завтрака под недоумевающие взгляды Ларина и хриплый кашель, отдающий ноющей болью по всему периметру лёгких. Юра закидывает в рюкзак пару начатых блистеров таблеток от горла перед самым выходом и думает, что подхватить простуду именно сейчас очень недальновидно. И глупо. И не стоит больше ходить в летних кедах по первому талому снегу. До автобусного вокзала добираются они практически без происшествий — разве что Хованский обнаруживает сюрприз в лице перекрученных и неработающих более наушников. Будущая дорога больше не кажется приятным приключением, хотя Дима рядом с ним выглядит очень даже умиротворённо. Автобус забит под завязку, наполненный шумом мотора и негромкими разговорами пассажиров, трогается с места почти без опоздания. — Будем на месте в пятом часу, если повезёт, — Ларин оставляет куртку на плечах, кутаясь и устраиваясь удобнее, хотя ноги стиснуты передним сидением и рюкзаком, — выглядишь так себе. Не выспался? — На себя посмотри, — беззлобно отмахивается Юра и умалчивает о бессонной ночи, проведённой за перемыванием собственных костей и осознанием слишком сильной тяги к Диме, — просто я трезвый, — Ларин едва заметно усмехается, — а можно поподробнее узнать, на переговоры с кем это ты так рванул? — Можно, — тот кивает, отмечая, что просветить Хованского, вообще-то, стоило заранее, раз уж тот собрался сопровождать его, — не знаю, на какие предначертанности судьбой выкинул тебя интернет, но я нашёл среди тонны глупостей блог, где парень описывал в точности всё, что происходит со мной. — И ты хочешь пересечься с ним, потому что социальные сети для слабаков? — Не с ним, — Дима смущается на мгновение, поджимая губы, — если верить его истории, которую он написал, то сам автор покончил с жизнью. — Оптимистичненько, — Хованский скользит взглядом вниз, прерывая зрительный контакт и замечая, что Ларин заламывает пальцы от волнения. Прежнее спокойствие будто бы рукой снимает. — Его старший брат согласился на встречу со мной лично, рассказать то, что знает он сам, — Дима снова заглядывает ему в глаза, — даже такое сейчас для меня очень важно. Хотя оправданно было бы переживать — всё-таки мы не близкие люди, чтобы доверять друг другу вот так вот. Всё так двойственно, но я очень хочу верить, что этот парень поможет мне хоть немного. — Поможет, конечно, — пытается подбодрить его Хованский, сводя разговор на нет чтобы случайно не вернуть Диму в прежнее апатичное состояние. В автобусе тепло, под действием таблеток резь в горле стихает, а бессонная ночь прессом давит на веки, заставляя дремать в неудобных позах, от которых неумолимо затекают и болят конечности. Дима вздрагивает и переводит тяжёлый взгляд с мелькающих за окном природных пейзажей на вскинувшегося и елозящего Юру, в очередной раз проснувшегося от соскользнувшей с руки головы. Упершийся в поручень локоть неприятно зудит, а запястье покалывает от долгого нахождения в одной позе, жарко и неудобно, в голове липкая каша из мыслей. — Спишь? — Ларин вынимает из уха один наушник и поправляет съехавшую куртку. — Если бы, — отфыркивается Хованский, — я бы сдох на автобусе куда-то сутки ехать, а люди ведь катаются! Дима отмалчивается и пододвигается ближе, вплотную. — Что за подгон? — улыбается Юра, ссылаясь на очередную ларинскую почти-шутку, но тот смотрит в ответ несколько удивлённо и совсем-совсем серьёзно. — Подаю руку помощи. То есть, не руку, а плечо, и не подаю, а подставляю, — с той же интонацией усмехается Дима, возвращая наушник и отворачиваясь к окну чтобы скрыть улыбку. Хованский хмурится, поджимает губы, не решаясь что-то сказать, и всё-таки опускает голову на его плечо. Почти неслышно доносится музыка из наушников, плотная ткань пальто отпечатывается красным следом на щеке, но Юра расслабляется, в прямом смысле проваливаясь в сон.