Твой голос дрожал так сильно

— Слишком быстро, я даже не успел выспаться, — обиженно тянет Хованский и смачно зевает, прикрывая рот кулаком, а после поправляя съезжающий вместе с курткой с плеч рюкзак. Они стоят на автобусном вокзале, чуть поодаль от общей массы людей, от бабушек с табличками-приглашениями снять комнату и задорных таксистов, щурящихся, позитивных и улыбающихся. — Я тоже, — вторит ему Ларин, пока копошится в телефоне. После тёплого автобусного салона окружающая среда кажется ещё более холодной, чем прежде, и продолжать стоять посреди обдуваемой ветром улицы, нет никакого желания. — Ты спал? — Юра спрашивает так, будто бы спать — совсем не повседневное человеческое действие. — Дремал, если быть точнее. Твоя сонливость меня заразила. — Я случайно, — отфыркивается Хованский и, помедлив, снова шуршит блистером, с разочарованием замечая, что количество таблеток стремительно близится к нулю. — Это, типа, конец нашего пути? Будем тут мёрзнуть до победного или всё-таки пойдём куда-нибудь? — Пойдём, — Дима бегло оглядывается, убирает телефон и быстрым шагом направляется в сторону, что Юра даже не поспевает за ним первоначально, — только разобраться бы ещё куда. Тут недалеко должна быть недорогая гостиница, если верить карте, — Ларин не ориентируется нихуя, полагается на одну лишь чуйку, которая подводит его так, пятьдесят на пятьдесят. В крайнем случае всегда находится добрый прохожий, точно и ясно объясняющий, после какой мусорки нужно свернуть, чтобы дойти до названной точки, — а чтобы не мёрзнуть, есть резон застегнуть куртку. Не веди себя как маленький, заболеваешь же. И без тебя проблем много. — Ого, Дима, это забота? — Хованский смеётся, но к собачке на молнии тянется. Ларин закатывает глаза и подавляет улыбку. До гостиницы они добираются относительно быстро, даже не прибегнув к помощи немногочисленных прохожих. Узкий, небогатый, но оттого не отторгающий холл улыбается своим теплом и мягкими низкими диванчиками, на одном из которых Дима оставляет Хованского вместе с рюкзаками, пока узнаёт о свободных номерах у приятной пожилой женщины, читающей увесистую книгу за стойкой ресепшен. Гостиница не отличается своими размерами, да и притоком посетителей не хвастается, а потому двухместный номер за небольшую цену спокойно ожидает этажом выше. Ларин улыбается приветливо, интересуется о ближайших кафе, просит объяснить дорогу к записанному на тетрадном листе адресу, отмечает захватывающий сюжет отложенной в сторону книги и, наконец, возвращается к Хованскому. — Какие планы на вечер? — они идут вдоль узкого светлого коридора, шурша подошвой о тонкий потёртый ковёр, которым обит пол. — А что, хочешь на свидание в ближайший ресторан позвать? — ухмыляется Хованский, думая что перекусить вообще-то, он совсем не прочь. — Разве что в кафе, — фыркает Дима. — Я не заслужил ресторана? — Заслужил, — у Ларина внутри странное смешение эмоций — Юрино ребячество выбешивает неимоверно, не под стать ситуации, но в то же время не даёт погрузиться в серость проблем, помогая выкарабкаться и почувствовать что-то сродни радости, — только не раньше момента, как я разберусь со своим дерьмом. А потом и ресторан тебе будет, и всё, что захочешь. — Вот это щедрость, — Юра первым вваливается в номер, — неужели прямо всё-всё? — Нет, — Ларин встречается с непонимающим взглядом, — на ресторан, конечно, рассчитывать можешь, но остальное — в пределах разумного. Или ресторана хватит? — Ну да, вот давай теперь оправдывайся, конечно, — обиженно перебивает его Хованский и кидает рюкзак на спрятанную за углом кровать, — пидор! Значит, я сплю на этой кровати! — у обоих настроение приподнято и войнушка за выставленную более удачно кровать — спрятанную за углом, — совсем не кажется глупостью. — Да бога ради, — всё-таки смеётся Дима и садится на свободную кровать, разминая шею и плечи. — Так вот. Я собираюсь разведать сейчас дорогу до кафе, в котором у меня назначена на завтра встреча с Кириллом. Ты со мной? — Ещё бы, — теряться в незнакомом городе нужно вдвоём, чтобы не скучно. Они бродят по городу до позднего вечера, до мелкой дрожи от вечерней свежести и тяжести в уставших ногах, вымотанные, но довольные проведённым временем и обществом друг друга. Охранник хмурится, окидывает их недоверчивым взглядом и едва-едва удерживается, чтобы не проворчать что-нибудь обидное на приглушённый смех. Зато настроение на высоте и кровати принимают в свои мягкие объятия так гостеприимно, дружелюбно и тепло, что кажется, лучшего ощущения и не сыскать в мире. — Блять, телефон, — ворчит Хованский, неуклюже почти скатываясь с кровати и принимаясь шарить в своём рюкзаке в поисках шнура от зарядного устройства. — Хованский, — Ларин хитро улыбается и тянет свой телефон на пару с зарядником, одним только скудным жестом давая понять незамысловатую просьбу. — Лентяй, — фыркает Юра, а потом ползает на коленях у спрятанных в углу за столом розетками — гении инженерии постарались на славу, в принципе, такого следовало ожидать. Дима обнимает подушку и наблюдает за ним со скрытым интересом, а взгляд Хованского вдруг выхватывает хаотичные узоры из полос и бледнеющих уже синяков, проступающих на шее и руках, открытых короткими рукавами широкой футболки. Перехватить его взгляд и понять совсем несложно, но Юра смущается, представляя, насколько возможно неприятно ему обсуждать свои увечья. — Тебя интересуют мои синяки, я прав? — Юра садится на кровати, скрестив ноги, быстро облизывает обветренные губы и неловко кивает. Кровать скрипит от каждого движения — маловато посетителей для обновления реквизита и обстановки в целом, а Дима садится точь-в-точь напротив, свешивая ноги, — они уже сходят на нет, а новые практически не появляются. Ну, по меркам моим, давно, последний был той ночью, когда я разбудил тебя случайно, — Ларин вытягивает вперёд руку, демонстрируя чуть краснеющее запястье, — без понятия, что это за хуйня. Когда дотронулись — по ощущениям походило на ожог, а сейчас только зудит время от времени невероятно, — Хованский вылавливает тонкие полосы на внутренней стороне запястья, — всё бледнеет, всё проходит, — Дима даже умудряется улыбаться, позволяя разглядывать себя. — А здесь? — Юра указывает на свою шею. — А здесь меня не очень успешно пытались задушить, — Ларин поворачивает голову, слегка откидывает назад и проводит пальцем по фиолетовому рельефному пятну, — а историю этого ты знаешь. Хованский хмурится, хочет сказать что-то ещё, но понимает, что единственные приходящие слова в голову — сожаление. — Спина как отдельное произведение искусства, — усмехается Ларин, вдруг стягивая футболку и без какого-либо стыда разворачиваясь спиной к Юре. — Я видел, — Хованский смущается, отводя взгляд в сторону, — когда ты не хотел верить, что я настоящий, и щеголял без футболки. — Неловко. Дима смеётся коротко и кутается в тяжёлое одеяло, навязчиво бьющее в нос запахом стирального порошка, наваливает подушку на стену и удобно устраивается полулёжа, явно желая продолжить разговор. В руках Хованского скрипит рвущаяся фольга на блистере. — Хуйня дело, — вздыхает Юра, откидывая его на тумбочку у кровати. В паре ячеек ещё белеют овалы таблеток. — Сильно дерёт? — Дима прикрывает глаза. В комнате мягко колышется уютная атмосфера, вся романтика поездок и остановок в недорогих мотелях, пока проникающая сквозь щели меж плотных штор темнота пытается перебороть тусклый жёлтый ночник. — А я говорил тебе застегнуться. — А я советы умников не спрашивал, — дуется Хованский, натягивая одеяло на голову и растягиваясь на кровати так, чтобы прекрасно видеть Ларина. — Оно ещё раньше заболело. Ничего, не смертельно, переживу. — Ещё бы не пережил. Кого я в ресторан-то поведу по возвращении? Юра замирает, разглядывая сонную улыбку в метре от себя и думает, насколько велика вероятность взаимности. — Как ты думаешь, есть какой-нибудь страшный ритуал для избавления от кошмаров? — спустя время интересуется Хованский, не имея духа продолжать прежнюю тему. — Как в «Экзорцисте»? — Типа того, — параллель кажется забавной и совсем уж фантастической, но оба отмечают про себя, что такой исход событий лишил бы большего количества проблем, — облить святой водой и всё, ни кошмаров, ничего. — А потом Доккинзом по башке шандарахнуть и так вообще пай-мальчик без атеистических заскоков, — заходится Дима, переворачиваясь на спину и заводя руку за голову, — спокойной ночи, Юра. Хованский губы поджимает, пытается игнорировать перекрученные внутренности, пока отмечает про себя, что за всё их общение по имени его называют впервые. Следующим утром Ларин словно бы на иголках. Мечется по комнате, пуговицы на рубашке путает, но волосы по-прежнему прилизаны аккуратно, а бодрости и энергии на день грядущий не занимать, кажется. Юра из-под полуприкрытых век следит за ним из постели, сонный и недовольный — нет бы на вечер договориться, после работы, или выходного дождаться, но ведь вскочить пораньше в будничный день удобнее, да? — Не рановато? — Хованский прячет лицо в жёстком уголке одеяла. — Вы, вроде, на восемь договаривались. — А сейчас сколько? — не оборачиваясь бросает Ларин, стягивая пальто с вешалки. — А сейчас только двадцать минут восьмого, — стены тонкие, и с отоплением явно проблемы видимые, но контраст воздуха заметен невероятно, — ты мог бы ещё спать, тут дойти-то минут десять. Дима отмахивается, бормочет что-то и вылетает из номера, захлопывая за собой дверь. На посту своём дремлет вчерашний недовольный охранник, ворчит неразборчиво во сне себе в усы, когда его обдаёт колючей утренней свежестью, а Ларин уже мчится по сонной улице, петляя между школьниками и спешащими на работу людьми. Время позволяет не спешить, разглядывая сталинскую архитектуру, позволяет свернуть в аптеку в соседнем доме и прийти в кафе раньше, заняв удобное место у окна и заказать себе кофе. Кирилл не опаздывает, приходит минута в минуту и только неловко мнётся на входе, после подсаживаясь к одному из немногочисленных посетителей. Ровесник Ларина, разве что на год-два младше его, в приталенном пиджачке под широкой паркой и мягкими чертами лица, чем-то напоминающий внешне Юлика, только в глазах вместо задора печаль. — Доброе утро, — он улыбается осторожно, чуть склоняет голову и сцепляет руки в замок перед собой на столе. — Доброе, — кивает Дима, передёргивая плечами — Кирилл совсем не скрывает изучающего взгляда, скользя по лицу напротив вниз, по грудь, коротко потирает шею, заставляя Ларина думать, что тональный крем в его случае очень даже неплохой вариант. — Как вы нашли меня, Дмитрий… Дмитрий же? — интересуется он, прежде чем Ларин успевает сказать что-то. Ларин кивает и хочет упомянуть, что, кажется, писал Кириллу об этом, но только повторяет всё снова, а на лёгкий кивок и тихую просьбу подробно пересказывает всё, что уже было обговорено в письменной форме несколько дней назад. — Сочувствую, — неуверенно говорит Кирилл, ероша волосы в неловком жесте, — я сам узнал про его блог только спустя несколько дней, как вытащили его из петли, — Дима поражается искренне — то ли смириться смог так скоро, то ли скрывает истинные эмоции так хорошо. Кирилл замолкает на мгновение, — вы знаете о таком явлении, как родственные души? — и тут же опускает взгляд, словно бы сморозил глупость. — Знаю, — коротко кивает Ларин, — разве это не выдумка? — Нет, — слишком резко и неожиданно Кирилл повышает голос, тут же одёргивая себя — нервы расшатаны до предела и оттого импульсивность проявляется в двойной мере, — простите. Так много людей не верили в это, доказывая, что мой брат умер по другой причине. Родственные души в нашем мире существуют. — Я верю вам, — Дима снова кивает, противоречит внутреннему крику, не желающему верить в романтичную интернет-сказку. — Таких людей крайне мало, — Кирилл, кажется, ощущает поддержку в скудных словах собеседника, — во всяком случае, за всю жизнь мне довелось пересечься только с двумя: с братом, непосредственно, и вот, с вами. Суть их проста: человек чувствует все сильные переживания и расстройства своего соулмейта, а проявляется это в реалистичных ночных кошмарах. — И галлюцинациях. — И галлюцинациях, — подтверждает Кирилл, — они начинают усиливаться и приносить физическую угрозу человеку в том случае, если душевное состояние его соулмейта также ухудшается. Если ничего не принять и в случае депрессии, например, соулмейта, страдающего от кошмаров, очень легко свести в могилу. — А есть какой-то выход, чтобы избежать этой самой могилы? — Ларин на месте елозит, чувствует, как в горле першит и пересыхает от напряжения, а про кофе под носом и не вспомнить вовсе. — По идее, привести человека в чувства, вернуть в нормальную жизненную колею, — оба хмурятся, почти не дышат и смотрят глаза в глаза, читая общую безысходность. — Если мой брат правда ваша родственная душа, то я вам искренне соболезную. — А могут быть другие варианты? — у Ларина всё рушится внутри, тупой болью в висках отдаётся, но остатки надежды клокочут умирающей бабочкой где-то в горле. — Ну, знаете, есть вероятность, что вашим соулмейтом является кто-то другой, ведь тот факт, что вы наткнулись на блог моего брата, ещё ничего не значит, — Кирилл тушуется и думает, что чувство жалости тут не к месту давит. — Он ведь покончил с собой совсем недавно? — резко, необдуманно и по-хамски, но Диму трясти начинает от страха. — Как сказать, — он откидывается на спинку стула, — середина тринадцатого года. Ларин вдыхает полной грудью, про себя считает до трёх, медленно, чётко, концентрируясь на реальности и приводя мысли в порядок. Вдоль позвоночника дрожь проходит при воспоминании, и честно хочется думать, что выдумка, что не связаны никак, но слишком подозрительно сходятся даты. — И что теперь? — совсем безнадёжно спрашивает Ларин, — гордое одиночество — мой спутник до скорого конца? — Нелестное предложение, касающееся ваших личных отношений, — только вздыхает Кирилл. — Переход кошмаров тому, с кем я закручу роман? — Кирилл кивает, — и больше совсем никаких вариантов? — отчего-то вспоминается шуточный разговор с Хованским, и упомянуть ритуалы маразматичные даже не кажется глупостью. — Возможно, что со временем кошмары просто исчезнут либо перестанут доставлять физические, — Кирилл запинается, сглатывает, и Дима уже думает заказать чего покрепче кофе им обоим, — неудобства. Но я неуверен в таком исходе, увы, мне очень жаль. У Ларина внутри переворачивается всё, а реальность перед глазами словно бы рушится, и картинка какая-то двумерная, неясная, как и мысли о будущем. Он кивает, кажется, говорит ещё что-то. Скомканные благодарности, скомканные соболезнования и упоминания, что каждый может позвонить или написать в любое время, если вопросы, недопонимания и прочая шелуха, похожая на приторно-драматичный бред, вдруг возникнет снова. Они прощаются у перехода: Кирилл прячет лицо за капюшоном парки и почти бегом пересекает улицу под мигающий зелёный светофор, а Дима идёт дальше, натыкается на прохожих и кусает губы. Его трясёт сильно, словно бы в зимнюю стужу на мороз выставили в одной лишь футболке. И хер разбери отчего — то ли в кафе окна продуваются из-за дешёвой, давно негодной рамы, то ли от страха. Но Ларину точно холодно-холодно-холодно среди этой мозаики серых округ, испещрённых ошмётками просачивающихся сквозь тучи солнечных лучей — одна насмешка, не более, поглядите, мол, эта хуйня вокруг не такая однообразная, солнце поднимет настроение. Шарф треплется на порывах редкого ветра и обвивает худую шею также, как вьётся внутри лоза из смеси паники и отчаяния. Дима откровенно не помнит, как добирается до хостела. Измотанное сознание учтиво опускает стресс, создавая навязчивое ощущение выдумки происходящего. Замёрзшие пальцы болят сильнее при соприкосновении с рельефным боком ключа. Хованский точно подскакивает на месте от неожиданности, встречает Ларина прямо на пороге, с улыбкой до ушей и желанием узнать все мирские тайны, потому что в груди клокочет искренняя радость и уверенность, что все хорошо. Но Дима расстёгивает пальто, вяло совсем двигается и взгляда не поднимает, а потом просто падает в объятия Юры, потому что сил держаться на ногах нет совсем, под колени будто бьёт кто-то, а всё тело мелкая дрожь сотрясает. Он порывисто цепляется пальцами за плечи чужие, тянет на себя мягкую ткань толстовки и сопит в шею, изредка всхлипывая, пока опешивший Юра неловко тащит его до кровати, усаживая совсем близко к себе и не выпуская из объятий. Ларин шумно дышит, пытается что-то сказать внятное, но разборчиво выходит лишь обрывками несвязными, кое-как дающими понимание ситуации; жмётся ближе неосознанно совсем. А Хованский просто молчит, зарывается носом в тёмные пряди и смотрит прямо перед собой — приподнятое настроение бьётся стеклянной бутылкой о серую грудь асфальта. И кажется, что не было ничего раннее, что остановилось вдруг всё в один момент, замкнувшись на этом моменте. Дима сжимает ладони крепче, шепчет безостановочно, щекоча дыханием шею, и отстраняется легко, не опуская ладоней с чужих плеч. Губы розовеют, искусанные в порыве эмоций, а глаза блестят мутно, со стороны и не сказать, что Ларин выглядит слабым. Хованский глаза прикрывает, теряется, честно не зная, как поступить, и хочет предложить чего адекватного для такой ситуации, но только давится воздухом и хрипит от невыносимой рези в горле. — Курить хочется, — Дима позволяет себе снова обнять Юру, коленом плотно соприкоснувшись с его, зажмуриться и почувствовать себя хоть немного в безопасности, защищённым, недосягаемым для ебучего жизненного кошмара. Юру душит простудный кашель. — Там… в рюкзаке. Я купил тебе таблетки, у тебя ведь закончились. Хованский вздрагивает, пряча улыбку в чужом плече. Слова, что дурак Димка, кошмар какой дурак, раз даже в таком положении умудряется не забывать о подобных мелочах, рвутся наружу, но сказать духа не хватает — Юра отвечает незаметным кивком, проводя носом от воротника рубашки до уха.