Твой голос дрожал так сильно

Одну за другой Ларин выкуривает уже третью сигарету, давая повод хозяйке мотеля стучаться им в номер с оправданными претензиями. Он сидит спиной к лежащему Хованскому, смотрит точно перед собой и говорит тихо, размеренно, не повышая и не понижая тона. Свинец истерики плавится под кожей, растекаясь стойкой апатичной патокой, ярко граничащей с определением абсолютного похуизма. Дима говорит обо всём сразу: делится своими личными мыслями, описывает Кирилла, цитирует его неточно, и замолкает лишь на очередную затяжку, потому что плевать, совсем плевать, кому говорить об этом. Просто надо выговориться, просто не держать в себе и не замыкаться вновь, не холодеть к окружению и не тонуть в омуте собственного безумия. — Ты был прав, — горько усмехается Ларин и тушит окурок сигареты о гранённый стакан. О сердце Хованского тоже, кажется, кто-то тушит окурки, — родственные души существуют. И я правда являюсь частью этой запутанной сказки с непонятным концом. — Я не утверждал этого, — Юра смотрит в потолок, задумчиво, отстранённо, и только нервно перещёлкивает колёсиком от зажигалки, — я просто наткнулся случайно, — Ларин тянется к лежащей между ними развороченной упаковке сигарет, — Дим, хватит, — тон у Хованского поучительный, строгий и какой-то нарочито учительский; Ларин замирает, сидя к нему вполоборота и почему-то не решаясь встретиться взглядом, — я понимаю, что ты сейчас подавлен, но травить себя сигаретами не выход. — А что выход? — на языке горечь почему-то привычная, и губы сухие, потрескавшиеся, с едва-едва ощутимым металлическим привкусом. — Какой смысл следить теперь за своим здоровьем если всё и так уже клонит ясно в какую сторону? Я могу позволить себе жить на всю катушку, балуясь и вредными для здоровья сигаретами. — Твоё дело, — Хованский садится, ерошит волосы резким движением и Диме даже кажется, что он задел его, — делай что хочешь, мне похуй, — на языке вертится связанная с одним из любимых сериалов шутка, но Юра только зубы стискивает от тупой обиды. — Моё, — он всё-таки подхватывает упаковку, склоняет голову и неспешно выпрямляет смятые уголки, шелестит фольгой и, помедлив, вкладывает в ладонь Хованского. Рушить хлипкий карточный домик взаимоотношений слишком просто. И больно. Потрёпанные углы карт режут пальцы не хуже матовых бритв, заклеивать для удобства пластырей не хватит. А ещё перекись давно закончилась. Ларина трогают законы вселенной родственных душ, оседают хлопьями серой пыли и тревогой за одного-единственного сейчас человека на стенках лёгких, что дышать становится тяжело совсем. Этот-самый-единственный-человек сидит рядом, стушевавшийся и совсем-совсем понурый. Волнующийся за чужое состояние. — Поехали домой? Ларин грустно улыбается на утвердительный кивок и тянется к телефону — рейсы знает так, навскидку, но надежда успеть на один из сегодняшних всё равно есть. Хованский наблюдает за ним краем глаза, молчит, хотя сказать хочется намного больше чем обычно. Разве что навязчивые чувства неправильности, нелогичности и абсурда не покидают, режут язык и ноют в челюстях. Юра морщится, потирая уставшие глаза. А дальше следует затянувшееся молчание, оставшиеся в мыслях фразы и куча неловкостей. У Ларина руки до сих пор тремором схвачены, походка неуверенная, хлипкая, словно рухнет вот-вот на землю. Под землю. И исчезнет, словно бы тень под слепящими солнечными лучами — стресс изматывает, выбивает дух и покрывает плотной серой краской, въедающейся в кожу, что не смыть ничем. Но Дима держится, правда держится, виду не показывает и Юра восхищается искренне, хоть и уверен, что всё из-за образа, блять, приевшегося, не позволяющего слабости хоть чуть-чуть напоказ выставлять, повыпендриваться. Ещё Юра не знает, что выглядит не менее подавленным, что переживает наравне с самим Лариным, переживает так, что Диму совесть дерёт впутывать левого человека в свои проблемы, теперь плотно соприкоснувшиеся и с его душевным состоянием. Час спустя их ждёт потрёпанный временем и дорогами автобус, жёсткие кресла и сменяющие друг друга однообразные поля и просеки, горизонтом своим бесконечно уходящие вдаль, и леса, острыми колючими вершинами деревьев упирающиеся в низкие серые тучи. И Ларин снова облокачивается о дребезжащее, заляпанное снаружи мелкими крапинками дорожной грязи стекло, и смотрит мутным невидящим взглядом, забывая включить музыку. Будто погружается в транс — один хер дозовёшься. У Хованского получается дозваться с первого раза — он легко касается трескающихся костяшек на тёплой руке и даже удивляется такой обветренной коже, теряется на мгновение, забывая первоначальный свой порыв из-за глупых предубеждений. — Поделишься наушником? — робко интересуется Юра в ответ на тяжёлый взгляд уставших глаз. Ларин делится. Ларин придвигается ближе, плотнее прижимаясь плечом к плечу Хованского и снова отворачиваясь, не произнося ни слова до самого Петербурга. И вроде музыка режет перепонки, потому что услужливое предупреждение телефона о громком прослушивании игнорируется, и рокот мотора, и скрежет металлических деталей, вот-вот готовых отвалиться, заполняют спёртый воздух вокруг, а Юру мутить начинает без ларинского голоса. Разводить на скупой диалог — только сильнее почувствовать ебучее отчуждение, осознание, что Ларину, блять, не помочь. Ларин тоже это понимает. Ларина будто бы подменяют, стоит переступить порог квартиры Хованского — в куртке нараспашку и со съехавшим с плеча рюкзаком он прислоняется спиной к стене, запрокидывает голову, жмурится и улыбается широко, вроде счастливо безмерно, а вроде скалится, словно сумасшедший. — Вот это путешествие, — Дима щурится забавно, когда Юра включает свет в коридоре, потому что ночь город баюкает за окном, кроет звёздным покрывалом, что без света — хоть глаз выколи, а потому не комильфо. — Хуёвое? — безэмоциональная монотонность — монотонная безэмоциональность, Юра смог утопить все эмоции в дешёвом мотеле, в его сырой промозглости и чашке растворимого кофе. А внутри-то теперь пусто, внутри, кажется, ни костей, ни скелета, тело — пергаментная бумага, благодарная улыбка Ларина — непозволительно близкое пламя. — Неопределённое, противоречивое, перевернувшее мою жизнь, — пожимает плечами Дима, совсем раскованный, чувствующий себя так свободно, раскрепощённо и уютно, — не вижу особого смысла печалиться даже из-за сказанного. — Когда тебя успели подменить? — сильнее, чем приложиться губами к бутылке чего-нибудь крепкого, ему хочется предложить это самое крепкое Диме. — Мысли материальны, — по-детски совсем, наивно парирует Ларин, — Кирилл говорил о смирении с кошмарами, о том, что, возможно, я смогу пересилить себя и тогда они не будут приносить мне физических увечий. Останется только картинка, а на картинку без последствий можно наплевать. Он обрывает фразу так внезапно и, кажется, должен продолжить её, завершить абсолютно очевидным концом, что продолжать жить надо, радоваться маленьким прелестям и успехам, не загоняться лишний раз и… надеть розовые очки? И Юре неловко — он чувствует обязанность неопределённую спросить о чём-то, сказать, что полностью поддерживает Диму и что в любом случае тот может положиться на него. Но Хованский может только спросить какую-то первую родившуюся в голове банальность. Спросить на свою голову несусветную глупость. Спросить и привести последствия в колею вседозволенности и рук, покоящихся на чужих бёдрах. — И что ты планируешь дальше? — Честно — не знаю, — всё та же невозмутимость вперемешку с похуизмом, и слишком нелепый для таких эмоций Ларин, — я и так слишком затянул тебя, мне крайне неловко. Дай мне полчаса и ты получишь долгожданное холостяцкое одиночество, — Дима даже подмигивает. Из крайности в крайности мечется как ни в чём не бывало, готовый в одну минуту кричать в подушку от безысходности, а следом, тут же буквально улыбаться так лучезарно, солнечно и заразительно. — И не останешься? — совсем уж обречённо интересуется Хованский, не ожидает такого расклада и резкого, внезапного расставания и таких… простых слов для окончания муторной истории, — поздно, вся хуйня, может, завтра? — Может, завтра. Хованский только качает головой и чувствует себя каким-то неопытным совсем подростком, робким, неумелым и скромным, каким, блять, и не был никогда. Даже алкоголь былой уверенности не добавляет и язык не развязывает, нарочно будто бы, а потому разговор не клеится, тянется, словно пластилин. И пачкает, кстати, точно также. — Спасибо тебе, — Ларин сверлит взглядом плотную штору, скрывающую окно, греет ладони о чашку со свежезаваренным ароматным чаем. Ягодным. Юра отрыл зачем-то в глубине кухонного шкафчика давний подарок кого-то из друзей, — за помощь. Это странно, что я не смог найти поддержку в ком-то из друзей, знаешь, мне казалось, что я навязываюсь, что вешаю на них свои проблемы и мешаю их личной жизни, — Хованский смотрит в ответ пристально, словно выискивает что-то. То ли эмоции в лице напротив, то ли удачный момент для своего монолога, — с тобой не было такого. Хотя и тебе я навязался, по сути-то. — Всё наоборот случилось, — прерывает его Юра и плещет себе того же чая, потому что коньяк идёт поперёк глотки. — Всё равно, — отмахивается Дима, наконец встречаясь глазами с Хованским, — мне нужна была такого рода поддержка, мне нужен был человек, который принял бы все эти заскоки и попытался помочь. — Не за что. Ларин сейчас синоним слову спокойствие, сидит на подоконнике и снова не собирается диалог продолжать — ему, видимо, и так неплохо; неуверенно касается занавески и отодвигает чуть в сторону, чтобы ночную улицу видеть, такую же умиротворённую. Уже не первый снег, не успевший подтаять, блестит в ржавом свете тусклых фонарей, хрустит под подошвой одинокого прохожего и завораживает, подобно тёмным ларинским глазам напротив. — Получается, тот парень не является твоим соулмейтом? — Хованский смотрит странно, словно бы сквозь Диму. — Без понятия. Может да, а может и нет, во всяком случае, сейчас уже не узнать, — Ларину, кажется, похуй уже кто кому и кем приходится, его изматывает всё, надоедает пустая неизвестность и слепые надежды. Хочется глухо щёлкнуть пальцами у себя над ухом и проснуться тут же, очнуться от затянувшегося сна и вернуться в прежние реалии. В реалии без Юры, правда. «Я бы хотел быть твоим соулмейтом» — тонет в остывающем ягодном чае и звоне фарфоровой чашки о поверхность столешницы, пока кухню кутает молчание. — У тебя все окна в доме завешаны, — констатирует Ларин и отодвигает штору сильнее, оголяя чуть ли не треть окна. Хованский подрывается с места, — неужели, параноишь настолько сильно, что выследят и отпиздят? — Вроде того, — щелчок тугого выключателя под пальцем погружает кухню в контрастирующую с всё той же фонарной ржавчиной черноту и Юра вдруг тонет в ней, задыхается и понимает, как ему жарко. Он неловко тянется к пластиковой оконной ручке через плечо Ларина, пускает в квартиру ледяные потоки вперемешку с колючими крупинками снежинок, в момент обхватывающие его колючими лапами. Руки Ларина тоже обхватывают его вдруг поперёк спины, тянут ближе и прижимают, крепко-крепко, и воздух из лёгких выбивает, когда обветренные сухие губы мимолётно мажут по щеке. У Димы глаза закрыты, он наугад, словно бы слепой, тычется губами в губы Юры и целует при этом настойчиво, горячо и мокро, сминает в пальцах рубашку за спиной Хованского и только едва ощутимо вздрагивает, когда чужая ладонь скользит по его шее, притягивая ближе. Все касания током электрическим по коже, теплотой и покоем безмерным — дневная тревога исчезает безвозвратно, и мысли сгорают и тлеют под ногами, растворяясь в остывающем воздухе; оставляют их наедине друг с другом под мягким взглядом пробивающихся в ночи звёзд. — Теперь я уверен на все сто процентов, что моя жизнь — ебучая сказка, выдуманная каким-то сентиментальным идиотом, — шепчет Ларин, едва отстраняясь, и смотрит так пьяно и одновременно так пронзительно, что у Хованского снова мурашки бегут от одного только взгляда, чёрт бы побрал. — Все сказки имеют хороший конец, — Юра плечами пожимает и силится снова поймать чужие губы, но только чувствует на груди ладонь. — Разве? А как же Колобок? Или Курочка Ряба? — не терпящим спора тоном интересуется Дима, но всё равно ждёт опровергающего ответа, потому что хочется искренне и бесповоротно верить в хороший конец любой истории. Своей истории. — А как же сказки про любовь? — Юра хмурится обиженно, — не говори только, что забыл о том, что я романтик. И Ларин сдаётся, улыбается, удовлетворённый таким ответом, и хочет сказать ещё что-то, но вместо этого снова целует, самозабвенно, порывисто, содрогаясь от разыгравшегося ночного ветра. У Хованского колени подгибаются и сожаление об открытом окне появляется мимолётной вспышкой, правда, уже похуй на все нюансы, для него только здесь и сейчас, только губы к его губам и руки на затылке, на спине и плечах, блуждают безостановочно; для Хованского сейчас только Ларин в его объятиях. Ларин в его объятиях всю ночь. Устраивается удобно, дышит едва слышно под самым ухом и не расцепляет рук за чужой спиной. Не пытаясь прятаться от кошмаров, не успокаиваясь от очередной захлестнувшей волны паники, и Хованский понимает прекрасно причину, чувствуя, как под рёбрами тлеет что-то невероятно обжигающее. Неизвестный находит пепельницу, отлично заменяющую по своему назначению сердце Юры. Дышать тоже становится легче.