Король и фея

Джей-Джей никогда не умел быстро забывать людей. Точно также, как он не умел быстро к ним привязываться. Ему нужно было время, и он считал, что это правильно. Его родители познакомились еще в школе. Они учились вместе, потом тренировались вместе. Сейчас они живут вместе, вместе катаются, вместе растят детей. Они любят друг друга, и это правильно. Так и должно быть. Джей-Джей знал, что у него все должно быть точно также. В восьмом классе, когда они с семьей переехали в Монреаль из пригорода, ему пришлось сменить школу. Лиззи, милая девочка с длинными темными волосами и бледной до синевы кожей помогла растерянному Жан-Жаку найти нужный кабинет. Они сразу подружились, несмотря на то, что Леруа был помешан на фигурном катании, а Лиззи в свободное время читала книги. Они жили рядом, и возвращались из школы вместе. Они устраивали пикники в лесу. Джей-Джей, уставший после тренировок, пытался читать любимые книги Лиззи, несмотря на то, что его глаза то и дело закрывались. Лиззи помогала Жан-Жаку с биологией, и пыталась стоять на коньках, несмотря на полное отсутствие чувства равновесия. Когда Леруа исполнилось шестнадцать, и он показал себя на национальных соревнованиях во взрослой лиге, ему предложили переехать в Торонто и перейти под крыло Брайана Орсера, который выпестовал не одного олимпийского чемпиона. Родители, что до этого ставили программы Джей-Джею, посчитали, что так будет правильно. Всю жизнь они занимались парным катанием, а Жан-Жак собирался всерьез заняться одиночным. Если Джей-Джей и привязывался к людям, то это было надолго, если не навсегда. Он понимал, что значит такое приглашение. В нем разглядели потенциал, у него есть талант, и фигурное катание, может превратиться из болезненного увлечения в дело всей его жизни. Он понимал, но если бы Лиззи, с которой они встречались уже год, попросила его остаться - он бы остался. Лиззи не попросила, и Леруа уехал. Он не забывал звонить ей за тренировками, он собирал серебряные и бронзовые медали на соревнованиях, а в промежутках между сезонами возвращался домой, к семье и к Лиззи, что решила стать врачом. Когда Жан-Жаку исполнилось восемнадцать, он сделал Лиззи предложение. Она сказала, что он слишком торопится, и Леруа решил, что она права. Когда Жан-Жаку исполнилось девятнадцать, он сделал повторное предложение, и Лиззи согласилась. Физическая форма Джей-Джея достигла пика, он взял золото на всех соревнованиях, выпустил очередной альбом песен про любовь, приехал домой, чтобы обсудить с родителями предстоящую свадьбу. Лиззи попросила его о встрече, как только Леруа оказался в Монреале. Он не узнал ее сначала – она коротко остригла волосы, стала как-то неуловимо старше, черты заострились, а фигура стала тоньше. Она не улыбалась привычно, только комкала в руках ремешок белой сумки, имитирующей чехол для фотоаппарата. - Я не могу так, Джей-Джей, - она подняла на него умоляющие синие глаза. Пронзительные, не виноватые – обвиняющие. - Наши отношения причиняют мне боль, - сказала она, и больше не смотрела на Жан-Жака. Джей-Джей очень хотел злиться. Всю жизнь он тренировался, как проклятый. Падал, поднимался, только для того, чтобы упасть снова. Получал травму за травмой, уставал до потери сознания, и все равно писал ей каждый день и звонил каждые выходные. Его мышцы болели, но это было уже привычно. Его ноги постоянно были стерты в кровь, а тело почти всегда было покрыто синяками. Он знает о боли все, так что может рассказать ему о боли она? Джей-Джей очень хотел злиться, но он лишь кивнул. Он понимал – болевой порог у всех разный. Возможно, теперь он узнал о боли чуточку больше.

***

- Что не так с этим русским парнем? – спросил Джей-Джей у мужчины, который кое-как прогнал Плисецкого на трибуны, чтобы расчистить лед. Мужчина лишь пожал плечами, потом почесал усы и покрутил у виска. Было три часа пополудни, Леруа пришел на каток к девяти, а Плисецкий уже был там. Прошло уже шесть часов, и за все это время Юра ни разу не сошел со льда. - Плисецкий! – Жан окликнул мальчишку, что разлегся на скамье в раздевалках. Тот не отреагировал – в его ушах все еще были наушники. Тогда тот сел на скамейку рядом. Ноги парня были опущены по бокам скамейки, и Леруа положил их себе на колени. Мальчишка встрепенулся, попытался подняться и вынул, наконец, наушники из ушей. - Поднимай ноги кверху, когда есть возможность, - кивнул Плисецкому Жан-Жак. – Полежи еще немного, а потом пойдем за едой. Видимо, Плисецкий слишком устал даже чтобы говорить – он просто откинулся обратно на скамейку и прикрыл глаза. Жан-Жак прекрасно понимал, что они соперники. Также прекрасно он понимал, что Плисецкий хорош. Очень хорош, если быть точным, с его воздушными прыжками и легкими приземлениями, с невозможной растяжкой и непреодолимым очарованием, а еще с упрямым донельзя характером и упорством. Они были соперниками и, по-хорошему, Леруа не должен был ему помогать. Но Плисецкий, Юра, был еще мальчишкой. Сложным, невозможным, иногда до горечи взрослым, но все еще мальчишкой. И Джей-Джей не мог смотреть, как тот себя изматывает. - Если ты не будешь отдыхать, твои суставы не выдержат, - говорит Леруа, Юра не реагирует, светлые ресницы даже не дрогнули. - Твое тело еще не готово к таким нагрузкам. Ты должен относиться серьезнее к своему здоровью. В ответ – ничего кроме тишины. Плисецкий лежит на скамье, его ребра торчат, обтянутые темной тканью футболки, и это пугающе, и помимо всего прочего, красиво. Леруа не может на это смотреть. Он опускает ноги мальчишки на землю, и тот садится, трет ладонями лицо, которое выглядит бледным и осунувшимся. Жан-Жак снимает с себя олимпийку и набрасывает на плечи парня, которого буквально можно обернуть ею в два раза, а потом завязать рукава еще на два. Тот поднимает на Леруа зеленые глаза, которые выглядят еще ярче, когда не сощурены презрительно. Удивительно, но во взгляде Плисецкого даже нет злости. - Ты весь мокрый, - почему-то Джей-Джей чувствует необходимость объясниться. – Если выйдешь так на холод – заработаешь воспаление легких. Юра кивает, пшеничные волосы отражают свет ламп, и это неожиданно красиво. Жан-Жак отворачивается, направляясь к выходу из раздевалок. Они идут к кафетерию, и Плисецкий идет слишком быстро, и в каждом его движении сквозит какая-то разрушительная энергия. Леруа порывается спросить, что с ним происходит, но так и не решается. Плисецкий опять заказывает только кофе, а на вопросительный взгляд Джей-Джея только хмурится. Потом, однако, объясняет, плотнее укутываясь в кофту: - Мне так привычно. Не могу кататься на полный желудок, поэтому ем после тренировок. Леруа кивает, не вполне удовлетворенный объяснением, впрочем. Хотя, кто знает этих русских. Плисецкий снимает пену ложкой аккуратными осторожными движениями, подносит ложечку ко рту и слизывает, довольно щурясь. Жан-Жак расправляется с салатом и курицей, как раз когда парнишка заканчивает извращаться с кофе. Леруа не может отвести взгляд от тонких пальцев и узких запястий, от бледных, выглядящих слегка обветренными, губ, что мягко касаются чашки. Он наверняка сможет почувствовать от Плисецкого запах собственного одеколона, оставшегося на олимпийке. Джей-Джей успевает вовремя себя остановить. «Ему всего шестнадцать», - одергивает он себя мысленно, но это не особенно помогает. Когда им с Лиззи было по шестнадцать, они делали все, до чего только могли додуматься, но это не казалось пошлым или неправильным. В конце концов, Жан-Жак собирался провести с этой девушкой всю жизнь. Зато то, что представлял себе Леруа сейчас, было очень пошлым и очень неправильным. - Надо… - он сглотнул и опустил глаза. – Надо вернуться к тренировке. Плисецкий промычал что-то утвердительное, и даже этот звук показался Леруа неприличным. - Ты иди, я вернусь через пять минут, - произнес он хрипло. Юра насмешливо сверкнул зелеными глазами, словно спрашивая: «Думаешь, я без тебя не смогу найти каток?» Леруа же поспешил в туалет. Ему нужно умыться и привести себя в порядок. Так дальше продолжаться не может.