Король и фея

Привыкнуть было проще, чем казалось Плисецкому сначала. Тренировки, постоянные тренировки, дорожки, прыжки, поверхность льда, расчерченная лезвиями коньков. В конце концов, фигурное катание всегда было главной частью жизни Юры. Так что большая часть его жизни все еще оставалась с ним. На улицах цвел май, и воздух никогда не казался Юре чище. Он выходил из дома затемно – лишь бы сбежать от пустоты съемной квартиры, от одиночества и снедающих его мыслей о собственном несовершенстве. В первые дни он пытался бегать вдоль дороги, в уютной, почти-лесной тишине, но вскоре перестал – ему и так хватало нагрузок. Он просто бродил по улицам, позволяя влажным после душа волосам лезть в лицо, слушал музыку. Иногда звонил дедушке, чаще – Миле: когда в Торонто светало, по Москве только-только разливался вечер. С Милой он созванивался практически каждое утро. Даже странно, насколько сильно он ждал их разговоров. Девушка ругалась при виде его осунувшегося лица, рассказывала про Якова, что опять начал ухаживать за бывшей женой (не то, чтобы Юру это интересовало), отпускала пошлые шутки про задницу Леруа. Юра смеялся, одновременно ощущая сладкую болезненную грусть. Он словно возвращался к тому времени, когда он был просто упрямым мальчишкой, всеобщим любимцем, гордостью страны. Все уже не будет как прежде – Юра слишком сильно изменился. Ближе к семи он шел в кофейню в соседнем квартале. Брал латте на вынос, заглатывал горячий кофе по дороге на арену. К этому времени уже полностью светало, воздух звенел предвкушением продуктивного дня, улицы заполнялись людьми в спортивных костюмах, что улыбались раздражающе ярко и были полны жизни. Плисецкому не нравилась подобная суета, поэтому на каток тот приходил в спешке. Почти всегда арена пустовала, и Юра мог насладиться последними минутами спокойствия. Сегодняшний день стал исключением. Верхний свет еще не включен полностью, в помещении немного сумрачно, но для Плисецкого узнать человека на льду несложно. В конце концов, он был нездорово помешан на движениях Леруа последние несколько месяцев. Юра стоит у бортика, не решаясь сойти на лед. Жан-Жак не замечает ничего вокруг, он движется, движется, движется, выполняет элемент за элементом, с виду в хаотичном порядке, но если приглядеться, то можно заметить определенный ритм. Тройной сальхов, за ним – тройной тулуп. Дорожка шагов, четверной риттбергер - и пальцы Плисецкого сжимаются на пластике бортика в болезненном спазме. Над этим прыжком на двенадцать баллов Юра до сих пор бьется. Леруа скользит, танцует, набирает невероятную скорость во вращениях, и Плисецкий пытается подавить чувство слепого восторга. После приезда он пытался смотреть на Леруа как на соперника, а еще как на невыносимого идиота. После приезда он пытался не смотреть на катание Джей-Джея вообще - Плисецкий сбивался, отвлекался и чувствовал себя совершенно беспомощно. Сегодня Леруа застал его врасплох. Джей-Джей заканчивает прогон своей программы, победно вскинув руки, в это же мгновение загораются лампы под потолком, заполняя пространство безжалостным белым светом. Красный до корней волос Плисецкий, с идиотским и глупым восторгом в глазах, словно пойман лучами прожектора. Разложен на операционном столе, оголенный, и ослепительные лучи бьют в раскрытую грудную клетку. Ничто не останется скрытым. Жан-Жак расплывается в улыбке, при виде Юры, машет тому рукой, но Плисецкий отворачивается, направляясь к раздевалкам. Прятаться – откровенно глупо. Гораздо проще убедить себя в том, что Жан-Жак не заметил ничего необычного. Он стоял далеко, возможно его голова до сих пор кружилась от финальных вращений. В том, как выглядел Юра, не было ничего необычного. Ведь нелепое восхищение Джей-Джеем, что давно уже переросло в одержимость, стало для Плисецкого вполне обычным. - Черт, - процедил Юра и, натянув на лицо капюшон толстовки, направился на тренировку. - Ты знаешь, сколько времени уже прошло? – голубые глаза Орсера не выражают никаких эмоций, но Плисецкий догадывается – волнуется. Не за здоровье или душевное спокойствие Юры – лишь за результат. Раз уж Плисецкий пришел к Брайану, раз уж их имена связаны в ограниченном мирке фигурного катания – Юра должен соответствовать. Он должен стать лучшим. - Пара часов? – Юра хмурится и быстрым движением отбрасывает челку с лица. Взгляд тренера становится пронзительным. - Если ты будешь тренироваться в том же духе, ты выдохнешься к началу сезона. А нам нужно обратное. Ты понимаешь, Юра? Плисецкий кивает. В словах Орсера есть смысл. Вот только он не чувствует себя таким уж усталым. Да, его голова немного кружится, но он привык к этому состоянию. Он еще не дошел до грани. - Тренировка на сегодня закончена, - с нажимом произносит Брайан, и Плисецкий не пытается спорить. Он взрослый мальчик. Он все понимает. Когда он входит в раздевалку, он слышит шум воды из душевых. Несколько мгновений спустя знакомый голос начинает тихо напевать. Леруа не повышает голоса, звук и так отражается от стен, покрытых кафелем, и заполняет пространство. На несколько мгновений мелодия кажется Юре до боли знакомой, но потом сходство исчезает, и Плисецкий успокаивает ускорившееся сердцебиение. - Совсем уже с ума сошел, - Юра готов начать биться головой о холодную поверхность стен, вот только вряд ли это ему поможет. Он быстро переодевается в сухую одежду, мудро заключив, что присоединяться к канадцу в душе – не самая лучшая идея. Плисецкий представляет, как струи воды стекают по совершенному телу, как упругие мышцы перекатываются под гладкой смуглой кожей… Он сглатывает. Утренний инцидент еще не стерся из его памяти. Раньше Плисецкий убеждал себя, что его просто привлекает талант. Никифоров, Леруа – лучшие фигуристы современности, уверенные, купающиеся в лучах всеобщего обожания. Ими невозможно не восхищаться. Их невозможно не любить. Сейчас все это кажется лишь глупыми отговорками. Плисецкий прикладывает прохладные пальцы к раскалившейся коже щек. Ночью, когда он лежит без сна и прокручивает в голове мелодию, что Леруа пел в душе, его телефон начинает вибрировать. Юра тянется к телефону, снимает блокировку и замирает: на экране высвечивается сообщение от глупого Кацуки.