Король и фея

Юра плохо помнит родителей. О том, что было до того, как ему исполнилось десять, он и вовсе старается не вспоминать. Потому что в один момент он единственный ребенок в благополучной счастливой семье, а в другой – расстроенный дедушка пытается ему объяснить, что папа и мама уехали далеко-далеко, и что они не вернутся больше. Не потому, что Юра им не нужен, а потому, что у них просто не получится вернуться обратно. Десятилетний Юра не понимал, о каком далеком путешествии говорил дедушка. Он не пытался даже связать ужасающие сводки новостей с тем, что его родители больше никогда не вернутся. Он и не пытался принять то, что родителей он больше не увидит. «Если я буду стараться, - думал тот, - если я буду слушать дедушку, хорошо учиться и займу первое место на соревнованиях, то они вернутся». И он стремился быть лучшим, лучшим во всем. Дедушка пытался убедить Юру бросить фигурное катание: занятия и костюмы стоили дорого, к тому же мальчик слишком сильно уставал, да и получалось у него не так хорошо, как хотелось бы. Юра был неумолим. Он убеждал, просил, спорил, плакал и закатывал истерики. Потому что как его родители смогут увидеть его успехи, вспомнить о нем и вернуться к нему, если успехов как таковых не будет? Фокус всей жизни Юры в один момент сместился. Если раньше у него была семья, друзья, школа и фигурное катание, то мгновением спустя вся жизнь мальчика начала крутиться вокруг фигурного катания. Занятия проходили тяжело. Тренер жалела юного сироту и откровенно не верила в то, что без должного финансирования из мальчика что-то выйдет. А Юра хотел быть лучшим, и его дедушка не мог этого не замечать. Пару месяцев Юра постоянно менял группы и тренеров, так и не успев подружиться с ребятами или привыкнуть к новой программе тренировок. А потом в один день на публичном катке в Петербурге его заметил Яков, и Юра с дедушкой переехали в Москву. Плисецкий отчетливо помнит годы тренировок с Яковом и Виктором – самые счастливые годы всей его жизни. Он наконец-то осел на одном месте, сумел освоить основы и стал крепко держаться на льду. Они уделяли много времени самым мельчайшим деталям элементов, чего Юра никогда не делал до этого. Когда он выражал недовольство, или спрашивал, почему так важен угол, под которым нужно входить в прыжок или положение корпуса, Яков лишь указывал на тренирующегося Виктора, и мальчик замирал, раскрыв рот. Взрослый, уверенный и ловкий Никифоров, все еще сохранивший, впрочем, подростковую тонкость, все время мелькал у Юры перед глазами. Чистое, сияющее и ослепительное совершенство, сказочное существо, видение, которого не должно было бы существовать в материальном мире. Никифоров заставлял фигурное катание выглядеть так просто. Он играючи осваивал новые прыжки и комбинации, с первого прогона откатывал программы, возможно потому, что создавал их сам. Для Никифорова все было слишком просто, в то время, как Плисецкому никогда ничего не давалось сразу. Он достигал всего через долгие часы тренировок, через пот, кровь, порой через слезы. Но достигал он многого. Конечно, год спустя крушения самолета, в котором были его родители, на Юру снизошло осознание случившегося. Его родители не вернутся, неважно насколько хорошо Юра будет себя вести, и чего достигнет в жизни. Его бросало в дрожь при виде самолетов, он готов был сорваться в бездну ненависти к дедушке за обман, бросить фигурное катание и вообще все, чем он занимался в жизни. Тогда Никифоров сумел его образумить. Плисецкий понравился Виктору, Юра сам не знает, чем, и Никифоров взял его под свое крыло. Они разговаривали о том, что случилось, и не только об этом. В свободное от тренировок время Виктор водил Юру в зоопарк и в кино. Он показывал ему правильную технику выполнения разных элементов и научил его прыгать четверные прыжки, перед этим заставив мальчика пообещать, что тот не будет включать их в свою программу, пока не станет выступать во взрослой лиге. А в том, что Юра будет выступать во взрослой лиге, к тому времени ни у кого уже не осталось сомнений. За тот год, страшный год, когда Юре было одиннадцать, он недавно потерял родителей, и едва ли не потерял все остальное, что было в его жизни, Никифоров вошел в его сердце, и стал важной частью жизни Юры. Когда Юру спрашивали о детстве, тот всегда рассказывал про годы тренировок с Виктором и Яковом. Он не вспоминал, что было до – своего рода табу. Дедушка рассказывал Юре про родителей сначала, но, подрастая, мальчик пресекал все попытки деда завести разговор на эту тему. Пусть он пытался не вспоминать, он все равно помнил слишком многое. День рождения, Новый год, Пасха – все праздники счастливыми пятнами отражались в памяти Плисецкого. Но больше было обычных дней, когда Юра не хотел делать уроки, когда он падал во дворе, когда мама пекла пирог, когда отец забирал из школы. В их доме пахло выпечкой, а еще там звучала музыка. Его мама всегда была дома, она давала частные уроки игры на пианино, а в свободное время сочиняла сама. Она играла много, это было красиво, и ее игра, как ни странно, никогда не отвлекала Юру от занятий. Он часто лежал на ковре, возле фортепиано, и делал уроки, пока мама подбирала очередную мелодию. А мелодий было много, очень много. После смерти родителей, у Юры осталась лишь одна. С годами песни, сочиненные мамой, стирались из памяти Юры, а записала она лишь одну, остальные по ее мнению все еще нуждались в доработке. Одна мелодия – все, что осталось у Юры от родителей. Все, что осталось у него от прошлой жизни. Когда он услышал, как канадский спортсмен напевает в душе знакомый мотив, как он откатывает свою программу под эту мелодию, пусть даже она длится всего с десять секунд, а потом музыка меняется, Плисецкий почувствовал, как внутри него рождается надежда. Он знал, что не должен даже предполагать подобное, что это полнейший абсурд, но он не мог бороться с собой. Новая мелодия, которая сменяла родной Юре мотив, в выступлении Леруа, тоже была красива. Две мелодии соединялись в одну плавно, гармонично, так, как и должно быть. Так, как могла бы задумать сама мама Юры. Он пытался не думать об этом, отбросить все глупые предположения прочь, но чем чаще он слышал музыку, под которую катался Жан-Жак, тем сильнее он в нее влюблялся. Может быть, только может быть, его мама на самом деле, каким-то чудом осталась жива? Может, она не помнит ничего о своей прошлой жизни, но каким-то образом она сумела вспомнить отрывок из композиции, что написала сама, а потом продолжила ее, дописала и усовершенствовала, и именно эту мелодию использовал Джей-Джей для своего выступления? Даже если это и было так, Плисецкий не знал, как от этого его жизнь станет лучше. Но, тем не менее, ему до безумия хотелось, чтобы его абсурдное предположение оказалось правдой. Его сердце билось с такой силой, что он слышал стук в висках. Его руки замерзли от нервов, он не решался поднять на канадца взгляд, когда задавал свой вопрос. - Кто написал музыку для твоего произвольного выступления? Плисецкий понимает, что этот вопрос не должен значить для него так много, но все равно его сердце все еще бьется в заполошном, бешеном ритме.