Король и фея

Леруа не знал, почему прямо не ответил на вопрос Плисецкого. Он вообще чаще всего не понимает ничего из того, что делает, когда дело касается Плисецкого. Ему никогда не хотелось защитить, помочь, а может заинтересовать или понравиться сильнее. Потому что Плисецкий – это Плисецкий, тонкая талия, длинные конечности, мерзкий характер и сердце изо льда. Потому что Плисецкий – это глупость, юношеская дурость и отчаянная потерянная ранимость. Потому что Плисецкий – это ходячий парадокс, это томление в груди, это чистейший, дикий восторг. - Ты хочешь познакомиться с композитором? – спрашивает Леруа, чувствуя, как улыбка растягивает уголки губ. - Да. Музыка понравилась, - Юра все еще не поднимает взгляд и очень нервничает, судя по всему: тонкие пальцы теребят повязку, что удерживает гипс на весу. Жан-Жак думает, насколько глупо то, что он хочет сделать, а потом отмахивается от сомнений. Он всегда делает то, что считает нужным, и практически никогда не совершает ошибок. - Я могу познакомить тебя с композитором завтра, - произносит Леруа, широко улыбаясь, и мальчишка поднимает глаза – в глубине пронзительной зелени плещется недоверие. - Правда? – голос Юры слегка дрожит, и Джей-Джей только кивает. Он не понимает, почему это так важно для Плисецкого, но если ему так понравилась музыка, написанная Джей-Джеем, может, есть вероятность того, что ему понравится и сам Джей-Джей? Леруа не понимал, откуда у него появилось желание понравиться Плисецкому, и с какой минуты это желание превратилось в навязчивую, ежедневно преследующую идею. Юра был всего лишь подростком, и, несмотря на то, что их разделяло всего три года, Жан-Жак чувствовал какую-то дурацкую необходимость помогать, быть рядом, оберегать от возможных неудач и падений. Леруа видел Плисецкого злым, он видел его расстроенным, видел его нервничающим, растерянным и плачущим. Джей-Джей хотел увидеть Юру улыбающимся, смеющимся и счастливым. Каким-то необъяснимым и парадоксальным образом русский парнишка, несмотря на их недавнее знакомство, стал важен Леруа. Жан-Жак пытался рационализировать происходящее, в конце концов, он всегда был одним из тех, кто раскладывает все по полочкам, кто планирует свою жизнь наперед, кто ставит цели и идет к ним. Влюбиться в иностранного мальчишку, которому едва исполнилось шестнадцать, явно не входило в планы Леруа. Тем не менее, все выглядело именно так. Джей-Джей наблюдал за русским эльфом во время тренировок, он провоцировал его на перепалки, словно переместившись в начальную школу, он ждал его после тренировок и водил его на обед, каждый раз наблюдая за тем, как парень вливает в себя литры кофе. Жан-Жак ловил блики света на золотистых сверкающих прядях, запоминал выражения глаз, которые меняли цвет до ядовитой пронзительной зелени, когда Плисецкий раздражался. Он слишком пристально наблюдал за тем, как Юра пьет, как он облизывает губы и как подносит пальцы ко рту, когда волнуется. Он пытался не смотреть на тонкую, совсем еще детскую фигурку русского спортсмена, но каждый раз не мог отвести взгляд, очарованный ловкими движениями. Плисецкий не производил впечатления ребенка. Он был язвительным, умным и амбициозным, он умел жить, гораздо лучше, чем Леруа умел в свои шестнадцать. Юра ставил цели, и делал все возможное, чтобы этих целей добиться, и не сбивался с пути, не отвлекался по дороге. Плисецкий не производил впечатления взрослого. Он был безответственным, импульсивным и эгоистичным. Он рубил с плеча, совершал откровенные глупости, и совсем не заботился о своем здоровье. Юра не думал о последствиях столько, сколько думал о них Леруа в свои шестнадцать. Плисецкий переворачивал распланированный четкий и строгий мир Леруа с ног на голову. Но может это именно то, чего не хватало Жан-Жаку? Джей-Джей был почти готов в это поверить. Вот только, нужно ли все это Юре? Плисецкий выписывает очередную немыслимую дорожку шагов, неуклюже, но странно-красиво рисуя траекторию лишь одной, здоровой рукой, и на его лице расцветает робкая улыбка. Он весь сегодня странный: взволнованный, радостный и по-детски чистый, словно наступило рождественское утро, и вот-вот наступит время разворачивать подарки. Очарованный новой атмосферой, что царит сегодня на тренировке, Леруа, не сводит глаз с мальчишки, что едва не напевает себе под нос, сверкает зелеными глазами, словно каплями росы на траве в самый летний и самый солнечный день. Иногда Плисецкий хмурится, порывается поднести пальцы левой руки ко рту. Жан-Жак понимает: парень волнуется, хочет привычно закусить костяшки пальцев зубами, но вовремя ловит себя и с усилием опускает руку вниз. Юра ждет чего-то, надеется, и боится: время от времени морщинка прочерчивает его лоб ровно посередине, беря исток между тонких бледных бровей, и Леруа чувствует желание провести по ней пальцем. - Юра, сосредоточься! – кричит Орсер, и Плисецкий кивает, добела закусив губу. «Русский мальчишка слишком любит кусаться», - проскальзывает быстрая мысль в голове у Леруа, и он со смущением отбрасывает ее подальше. Думать о губах или зубах Юры во время тренировки, особенно когда Джей-Джей в свободных спортивных штанах – не самая лучшая идея. Воздух заполняет музыка, которую Плисецкий подобрал для нового короткого выступления – тягучая джазовая мелодия, разительно отличающаяся от предыдущей спокойной и нежной композиции, что подобрал для Юры Никифоров в прошлом году. Музыка отличается, и Юра в этой программе совсем другой. Резкий, порывистый, соблазнительный. Совершенно не пошлый, уверенный в себе, чарующий. Зеленые глаза слегка прикрыты, быстрый поворот, движение бедрами. Юра все еще наполнен какой-то волнительной энергией до краев, он ошибается в дорожке шагов, немного отстает от ритма музыки, но Джей-Джей все равно не может оторвать глаз. - Без прыжков, Плисецкий! – Леруа слышит голос тренера, но музыка наверняка заглушает эти слова для русского спортсмена, потому что тот прыгает аксель, и приземляется неловко, на обе ноги. Жан-Жак почти чувствует разочарование от увиденного, но Плисецкий продолжает, и Леруа, наверное, сходит с ума, но ему кажется, что Юра смотрит прямо на него. Орсер машет кому-то рукой, чтобы выключили музыку, но пока что мелодия все еще звучит, и Плисецкий продолжает номер. Прошла уже половина его короткой программы, он выполняет очередную дорожку шагов, а потом, когда мелодия уже стремится к логическому завершению, отталкивается ото льда в последний раз. Прокручивает в воздухе один, два, три, четыре оборота и приземляется чисто – сам Никифоров не смог бы лучше. Музыка затихает, и Жан-Жак все еще не может прийти в себя после увиденного. Он поворачивается к Орсеру. - Это был… - начинает он, и видит, что в глазах мужчины удивление сменяет недовольство. - Четверной риттбергер, - произносит он задумчиво. Плисецкий приближается к бортику, возле которого стоят Брайан и Жан-Жак. - Я знаю, что это было плохо, - начинает он, не предоставляя кому-то из них возможности сказать что-либо. – Я отработаю. И уносится обратно в центр арены. Даже его голос сегодня звучит по-другому, взволнованно, с живыми и яркими интонациями. Юра настаивает на том, чтобы закончить тренировку раньше, и Брайан отпускает шуточку насчет грядущего конца света, но соглашается. Он все еще выглядит задумчивым, после выступления Плисецкого. Мальчишка деловито собирается, аккуратно продевает руку в гипсе через прорезь сухой футболки, наклоняется, чтобы развязать шнурки. - Тебе разве можно шевелить пальцами? – внезапно спохватывается Жан-Жак, и мальчик смеется воздушно. - Ты думаешь, у меня так много других опций? – на искусанных губах отчаянная улыбка, а в глазах искрится озорство. Жан-Жак думает, что не видел ничего прекраснее. Они идут до дома Леруа пешком, и Юра идет быстро, пружиня на каждом шагу. - Что-то случилось? – спрашивает Жан-Жак у парня, но тот лишь качает головой и снова закусывает исстрадавшуюся нижнюю губу. Если бы Леруа только мог провести по ней пальцем… - Пойдем, - Жан-Жак распахивает перед парнем дверь квартиры, а потом ведет его в кухню. – Ты хочешь что-нибудь? На лице мальчишки читается нетерпение, которое превращается в тревогу. - Так сильно хочешь узнать, кто автор мелодии? Леруа даже не требуется ответ на этот вопрос. Он ведет мальчика в просторную комнату в конце коридора. Она пуста, не считая дивана у стены, большого рояля по центру и гитары в углу комнаты. - Я… я не понимаю, - тихо шепчет Плисецкий, вновь порываясь вцепиться зубами в костяшки пальцев. Леруа лишь садится за рояль, и начинает играть мелодию, что написал в начале ноября, после победы на скейт Канада, но в основном после встречи с русским спортсменом, что слишком часто занимал его мысли. Он играет, и звуки словно срываются прямо с кончиков его пальцев, он прикрывает глаза и позволяет мелодии вести его. Вот он опять посреди бушующего океана, только в этот раз он не один, он может освободить место рядом с собой, пусть зеленоглазый мальчишка только выкажет подобное желание… Он играет, и семь минут пролетают незаметно. Когда он закончил написание этой мелодии, то сразу понял, что использует ее в следующем году как музыку для выступления. Он всегда писал музыку для номеров сам, и этот год не стал исключением. Когда последние ноты замирают в воздухе, Леруа открывает глаза. Юра смотрит на Джей-Джея растерянно, и его глаза опять кажутся слишком большими для бледного острого лица. - Я сам пишу музыку для выступлений, - Леруа, наконец, нарушает тишину, а потом замирает, глядя, как Плисецкий бледнеет еще больше. Мгновением спустя тот уже сидит на полу, спрятав лицо в коленях.