Король и фея

Они решили начать все сначала. Как взрослые люди прошли на кухню, заварили чай. Плисецкий водил пальцами по краю чашки из тонкого фарфора, Леруа же суетился, пытаясь отыскать в шкафу остатки печенья. Юра хотел было окликнуть канадца, сказать тому, чтобы прекратил мельтешить перед глазами, что сдалось ему это печенье… но тогда пришлось бы отвечать на вопросы, что готовы были повиснуть в воздухе, поэтому парень молчал. Они молчали оба, и только шуршание упаковок не давало им погрузиться в абсолютную тишину. Наконец, Леруа, выудив добычу из недр шкафа, сел напротив. Плисецкий не отрывал взгляд от чашки, на дне которой кружились чаинки, а Жан-Жак смотрел лишь на Юру, пытаясь оценить состояние парня. У него никогда не получалось сделать это точно. - Я не буду тебя пытать. Если ты не хочешь ничего рассказывать – это твое право, - великодушно предложил Джей-Джей выход из положения. Пальцы Плисецкого, скользившие по краю чашки, замерли. Он все еще не поднимал глаз, а Жан-Жак все еще чувствовал себя несчастным от одного только вида своего соперника. - Мы встретились в первый раз на Скейт Канада в прошлом году, если помнишь, - начал Джей-Джей свой рассказ, и Плисецкий стал напряженно вслушиваться в каждое слово. - Ты сразу сумел привлечь мое внимание. Глупыми детскими выходками и чудовищным характером, скорее всего, - Жан-Жак пошутил над мальчишкой, и тот, вполне ожидаемо, вскинул голову, чтобы одарить парня возмущенным взглядом. Наконец-то он стал больше похож на себя. Леруа облегченно выдохнул. - Ты оказался талантливым, интересным, состоявшейся личностью, несмотря на возраст, - Джей-Джей выводил на стеклянной поверхности стола узоры кончиком пальца. – В один день, перед произвольной программой, я застал тебя в раздевалке. Мне понравилось выводить тебя, и во время той встречи я хотел продолжить тебя доставать, но ты был расстроен чем-то. Юра шумно выдохнул, снова опустив голову. Кажется, он понимал, о каком моменте идет речь. Жан-Жак продолжил. - Ты слушал музыку. В наушниках, но слишком громко: я мог с легкостью разобрать мотив. В тот момент я решил, что ты вспоминаешь свое выступление, прогоняешь программу в голове, я тоже делаю так довольно часто. Я решил не мешать тебе. А потом, когда до тебя дошла очередь, ты вышел на лед. И ты катался под совершенно другую композицию. Это было странно, поэтому это мне запомнилось. Жан-Жак не смотрел на мальчика, что сидел напротив. Плисецкий сохранял молчание, в то время как Леруа рассказывал то, что предпочел бы оставить в тайне. Их отношения только начинали налаживаться, и кто знает, как отреагировал бы русский спортсмен на то, что Жан-Жак написал музыку для своего выступления под впечатлением встречи с ним? - Я пытался выбросить тебя из головы, но твой образ стоял у меня перед глазами, причем это был образ не твоего выступления. Я запомнил тебя сидящим в раздевалке, злобным и расстроенным, и музыка, что ты слушал, не давала мне покоя. Я не мог перестать о тебе думать, до тех пор, пока не написал ту композицию, под которую катаюсь сейчас. Я слышал несколько секунд той мелодии, что звучала у тебя в наушниках. Я включил ее в свою композицию. Плисецкий все еще не мог прийти в себя от разочарования. Он мерз, он всегда жутко мерзнет, но когда нервничает – его пальцы леденеют независимо от температуры в комнате. Он знал, что не стоило надеяться. Он понимал, что его идея была слишком невероятной. Он столько раз напоминал себе, что не нужно выдавать желаемое за действительное. Он попался снова. Он чувствовал себя таким дураком. Как он мог только поверить в нечто подобное? Цепляющийся за соломинку. Юра приложил пальцы к обжигающему боку чашки. С одной стороны, его матери, определенно не было в живых. С другой - он вдохновил Леруа. Могло ли это что-то значить? - А сейчас? – тихо спросил парень, сжимая ладонь в кулак. - Что – сейчас? – Леруа поднял на Юру серые глаза, в которых словно отражалась неуверенность самого Плисецкого. - Ты сказал, что мой образ преследовал тебя, до того, как ты написал эту композицию. А что сейчас? Юра чувствовал, как краска заливала щеки, как лицо начинало гореть, в то время как ему все еще было очень холодно. Дурацкий, ненормальный контраст. Такой же ненормальный, как и сам Плисецкий. Джей-Джей не знал, что ответить, он не понимал реакцию Плисецкого, не понимал его вопросов, его поведения. Он устал пытаться дотянуться до этого парня. - А сейчас ты здесь, - пожал плечами канадец. Юра медленно поднялся из-за стола и молча направился к выходу. Мгновением спустя Леруа услышал, как хлопнула входная дверь. Это было так неожиданно больно – лишиться двух глупых иллюзий разом. Одна была придумана наспех, под влиянием момента, под звуки музыки и с Жан-Жаком, выписывающим невероятные пируэты на льду. Вторая же была выращена аккуратно, выпестована с любовью, под влиянием улыбок Леруа, постоянных мимолетных прикосновений и ничего не значащих разговоров. Плисецкий на самом деле думал, что найдет в Канаде то, что потерял в России очень давно. Семью или любовь – неважно. В конечном итоге, он не нашел ничего. Прошла уже неделя, и Жан-Жак не пытался заговорить с Юрой, а того это вполне устраивало. Если избавляться от иллюзий, то от всех сразу и вырывать их с корнем. Плисецкий не смотрел на тренировки Леруа, не просматривал его выступления по нескольку раз на день, не искал скрытый смысл в строках его песен: все альбомы канадца были решительно удалены из памяти телефона. Леруа не ждал Плисецкого после тренировок, а значит, Юра мог задерживаться сколько душе угодно, прощаясь с уходившим Брайаном, что смотрел на него настороженно, но не решался ничего говорить. Пока что. Джей-Джей не звал Юру сделать перерыв или сходить перекусить, поэтому кофе тот пил теперь исключительно в одиночестве, а еще в огромных количествах, не обращая внимания на оглушительное урчание вечно голодного желудка. Он не сходил с катка, не делал перерывов, он просто не мог. Он не должен останавливаться, его мышцы должны болеть, а легкие – гореть от недостатка кислорода. Его уши должны быть полны тихим звоном разрезаемого льда. Его мысли должны быть только о фигурном катании: обо всем остальном думать слишком больно. Однажды Мила спросила Юру, почему тот занимается фигурным катанием. Старшая девочка появилась в группе позже Юры, занималась не так старательно, и мальчишка очень скоро отметил, что особыми талантами она не обладает. - Я не знаю, - пожал тогда плечами двенадцатилетний Юра. У него на самом деле не было определенной причины, кроме болезненно четкого понимания: кроме фигурного катания у него ничего нет. После смерти родителей Юра начал новую жизнь, в мире гораздо более узком, но гораздо более простом и понятном: в мире фигурного катания. В мире, где тебя оценивают только по твоим способностям и умениям, в мире, где не обязательно быть дружелюбным, если ты достаточно талантлив, в мире, где ты движешься только в одном направлении, а самолеты не взрываются в воздухе и не падают на землю уродливыми обгорелыми обломками. Юра жил фигурным катанием, и ему нравилась его жизнь. До некоторых пор. - Юра! – девушка расплывается в счастливой улыбке, увидев лицо Плисецкого на экране. Парень предусмотрительно распускает волосы, завешивая лицо и позволяя отросшей челке прикрыть глаза. Мила как всегда заставляет Плисецкого верить, что жизнь вокруг кипит, в то время, как он сам никогда этого не замечает и не горит желанием замечать. Она рассказывает про то, что дедушка Юры все чаще появляется на катке, про то, что они с Яковом стали чуть ли не лучшими друзьями. Она рассказывает про новичков, что появились в детской группе и оказались абсолютно бездарными. Она рассказывает про видео со свадьбы Никифорова и Кацуки, рассказывает про то, как абсолютно идеально парни выглядели вместе, а потом осекается и переводит тему, глядя на Юру виновато. Плисецкий лишь улыбается, совершенно пустой и замороженной улыбкой. С каждым днем он тренируется все отчаяннее, считая дни до момента, когда ему можно будет снять гипс и начать отрабатывать четверной риттбергер, который поможет ему одержать победу в финале Гран-При в этом году. Плисецкий выбрал мир фигурного катания, и если он не сможет одержать победу хотя бы в своем маленьком мире, то вряд ли его жизнь вообще будет иметь какой-то смысл. Никогда еще Юре не хотелось начать курить сильнее.