Король и фея

Леруа помнил, как всегда находил какое-то спокойствие на катке. На арене было тихо, прохладно и свежо, словно внутри большого холодильника, и воздух вот-вот должен был заполниться шипением открывающихся бутылок с газировкой и шуршанием огромных оберток от мороженого. На улице стоял невыносимый испепеляющий зной, а Жан-Жак разрезал лед лезвиями коньков, и находил контраст атмосфер и температур абсолютно чарующим. Джей-Джея всегда привлекало все неизвестное, загадочное и неподдающееся объяснениям. Он пытался рационализировать, строить гипотезы, проводить эксперименты, но больше всего ему нравилось находить явления, которые просто невозможно было объяснить. Одним из самых загадочных явлений в жизни Жан-Жака стал Плисецкий. В Торонто в самом разгаре стоял июнь, асфальт дорог постепенно раскалялся, воздух становился суше и горячее, и практически всегда по-летнему пахло пылью и солнцем. Лето начиналось такое теплое, какого не было в последние пять лет. И Плисецкий умудрился заболеть. Джей-Джей сразу почувствовал, что что-то не так, когда пришел на тренировку, и не увидел русского спортсмена, который к этому времени уже должен был бы изрезать весь лед и раскраснеться от быстрого катания и прикладываемых усилий. Во время перерыва Леруа подошел к Орсеру, чтобы узнать, что случилось с русской феей. Ровно в это время телефон Брайана зазвонил, словно Плисецкий минуты считал, чтобы попасть точно в перерыв. Жан-Жак слышал, как парень тяжело кашляет, а потом извиняется и просит один день отдыха, чтобы встать на ноги. Орсер ответил, что Юра может взять столько дней, сколько ему потребуется, а потом заявил, что отправит кого-нибудь его проведать. В это время взгляд Брайана пал на не вовремя приблизившегося Леруа, и Джей-Джей понял, что продолжать избегать Плисецкого точно не получится. Так не могло больше продолжаться, и Леруа это понимал. Он всегда с осторожностью принимал людей, узнавал их до самой крохотной черточки на губах, до едва заметных веснушек на бледной коже, до последней черты характера и малейшей картавости, при выдохе слов. Он примеривался к людям, не подпускал близко тех, с кем ему было бы некомфортно, просто потому что понимал: он привязывается к людям почти навечно, цепляется в них мертвой хваткой, даже разочаровавшись, он не сможет легко отпустить. Леруа привыкал к людям медленно, поэтому он мог выбирать, рассматривать их, словно под стеклышком в микроскопе, изучать, проверять на прочность. Пусть он казался законченным эгоцентриком, самоуверенным эгоистом, на деле гораздо больше ненавязчивого внимания уделялось тем, кто окружал Джей-Джея. Жан-Жак понимал людей, но себя он знал лучше всех. Еще на второй неделе совместных тренировок Леруа понял, что Плисецкого не хочется рассматривать под микроскопом. Не хочется искать его ошибки, копаться в его изъянах, взвешивать за и против. В Юре было слишком много неточностей, непонятностей, странных манящих полутонов. Его хотелось принимать полностью, делить на порции и поглощать неспешно, смакуя вкус. Им хотелось любоваться издалека, оградив красной лентой, как экспонат в музее; в то же время его хотелось воспринимать всеми органами чувств одновременно, запоминать его запах, пробовать на вкус. Леруа пытался отмотать время. Потому что очаровываться Плисецким – страшно, влюбляться в сложного запутанного подростка – еще страшней. Он чувствовал опасность, он пытался уйти от нее, отстраниться, держать дистанцию, надеясь на то, что задний ход еще возможен. Он чувствовал опасность, словно стоя на краю пропасти. Он пытался сделать несколько шагов назад, не подозревая, что бездна уже его поглотила. Так не могло больше продолжаться. Жан-Жаку нужен был Плисецкий. Если в случае с Лиззи, он осознавал это постепенно, привыкая к девушке, проводя с ней столько времени, что жизнь без нее переставала казаться возможной, то сейчас осознание оформилось быстро. Слишком быстро, чтобы его можно было просто принять. Тем не менее, Плисецкий был нужен Леруа. Со своими тайнами и недомолвками, с несносным закрытым характером, с упорством, рвением и талантом, с легким, совершенно очаровательным акцентом. Леруа пришлось разобраться со своими чувствами до встречи с парнем. Жан-Жак никогда еще не чувствовал себя глупее, чем сейчас. Он стоит у двери русского спортсмена и нажимает на кнопку звонка уже добрых пятнадцать минут, но из-за двери не доносится ни звука. За это время он дважды перепроверил адрес, трижды переложил пакеты из одной руки в другую, один раз позорно подумал о бегстве и один раз обругал себя за трусость. - Черт! – слышится из-за двери, и сердце Леруа ухает в пятки. Щелкает дверной замок, и дверь раскрывается, являя свету крайне недовольное лицо Юры. Зеленые глаза встречаются с серыми, и мальчишка слегка краснеет. Или Жан-Жаку только кажется – у парня ведь наверняка температура. - Что ты здесь забыл? – бурчит Плисецкий себе под нос, не поднимая более глаз на Джей-Джея. Тот пожимает плечами, а потом спохватывается: Юра не смотрит на него, а значит, не видит его жестов. - Ты заболел? – спрашивает Джей-Джей, все еще чувствуя себя неимоверно глупо. Плисецкий тяжело вздыхает, явно удрученный недогадливостью Жан-Жака, или его настойчивостью, а потом распахивает дверь. - Заходи, у меня вода остывает, - сипло произносит он, позволяя Леруа лицезреть коротенький коридор с ответвлениями комнат, заканчивающийся ванной комнатой, в которой горит свет. Жан-Жак послушно заходит внутрь квартиры. Плисецкий ведет его в первую комнату по коридору, которая оказывается просторной кухней, совмещенной с гостиной. - Если ты пришел порадоваться моей смерти или удостовериться в том, что я жив, или просто из чувства долга, то ты теперь свободен, я тебя отпускаю, - Плисецкий криво усмехается, шмыгает носом и заправляет отросшую челку за ухо, чуть трясущимися пальцами. Жан-Жак смотрит на парня испытующе, и тот вновь заливается краской, отводя взгляд. - Или можешь подождать здесь, - он кивает в сторону дивана. – Я хотел в ванной отогреться и воду набрал уже. Не слышал, как ты звонил, потому что воду набирал, ну и… задремал тоже на пару минут. Леруа кажется, что это было попыткой извинения за ожидание, и он не хочет мучить мальчишку больше. - Грейся, - сверкает он улыбкой. – Я пока чаю заварю. Плисецкий быстро кивает, а потом стягивает с шеи повязку, дергает за липучки на гипсе. - Ты чего? – настораживается Леруа. – Тебе разве можно? Юра выглядит сконфуженным, будто его поймали на месте преступления. - Мне все равно на этой неделе снять должны, - мнется он. – И я так устал уже от этой штуки. Парень жалобно смотрит на Джей-Джея, и тот пытается понять, видел ли он когда-либо Юру таким открытым. Плисецкий стягивает гипс с руки, Жан-Жак, не удержавшись, подходит ближе и проводит пальцем по открывшейся бледной коже. Рука парня выглядит совсем тонкой, непропорционально по отношению ко всему Плисецкому, несмотря на то, что тот весь – гибкий и тощий, легкий и тонкокостный. Юра сбегает в ванную, а Леруа заваривает обещанный чай. Он выкладывает на тарелочку пирожные, что принес с собой, достает пластиковую плошку с медом, которую тоже купил по дороге, разглядывает фотографию в рамке. На снимке нет Плисецкого, но, может, парню просто не нравится фотографироваться. Из-за стекла улыбаются мужчина, женщина, двое светловолосых детей, с краю сидят дедушка и бабушка. Именно о такой семье мечтал Джей-Джей когда-то. Юра возвращается на кухню. Раскрасневшийся, глаза нездорово блестят, растянутая футболка болтается на худых плечах, волосы изменили цвет до темного золота. Он садится на стул у высокой столешницы, послушно отхлебывает чай. А Джей-Джей внезапно чувствует себя потерянным. Он хотел сказать что-то важное, что-то нужное, но слова не идут на ум. А время идет. В конце концов, он решает начать издалека, чтобы настроить Плисецкого на нужный лад, они ведь никогда не говорили просто так, по-дружески. - А Кацуки с Никифоровым – молодцы, - пытает счастья Жан-Жак. – Они мне приглашение на свадьбу прислали. Я их поздравил, конечно, но лететь не стал. Виктор сказал, что тебя не будет на свадьбе, и я решил, что мне тоже смысла нет. Не хотел тебя одного на тренировках оставлять. Леруа поднимает глаза на парня, надеясь, что тот поддержит разговор, но тот продолжает молчать – только пальцы, уже обеих рук, судорожно сжимаются на боках кружки. - Милая квартира, - начинает Жан-Жак снова. – Я тут у тебя фотографию увидел – у тебя чудесная семья. Скучаешь по ним, наверное? В этот раз Плисецкий реагирует: поднимает глаза на рамку, стоящую на полке, и морщится. - Там нет фотографии, - выдавливает он севшим голосом. – Это стандартная картинка, которую вставляют в пустые фоторамки. Леруа смотрит на пальцы Юры, что уже побелели от напряжения, и решает, что сейчас явно не лучший момент для выяснения отношений и каких-либо объяснений. - Если это все, о чем ты хотел потрепаться – уходи, - мрачно заключает Юра, поднимаясь со стула. – Зачем пришел вообще? Внезапно понял, что жить без меня не можешь? Леруа чувствует, как сердце снова сбивается с ритма, и воздуха становится мало. - Не могу, - выдавливает он, а потом поправляется под ироничным взглядом Плисецкого. – То есть, могу, но не хочу. Без тебя – не хочу. - Ты… - Плисецкий не может подобрать слов сразу. Он продолжает, после неловкой паузы: - Захлопни дверь, когда будешь уходить.