Король и фея

Леруа скучал. До бессонных ночей, до покалывания в кончиках пальцев. Но с тоской по русскому мальчишке жить было можно. Он вернулся к семье, Адриан и Мариэтт носились по дому, мама готовила завтрак, отец мягко улыбался. Никто ничего не спрашивал, все делали вид, что все в порядке вещей. Все, кроме младшей сестры Жан-Жака, пятнадцатилетней Мии. - Может, хватит? – девушка откладывает книгу в сторону и смотрит на Джей-Джея серьезно. - Хватит что? – парень не отводит взгляд, хотя очень хочется. Хмурое выражение лица сестры напоминает Жан-Жаку о Плисецком, и он болезненно морщится. - Хватит сидеть здесь безвылазно и сводить всех и себя с ума. Миа захлопывает книгу, пыль облачком взвивается в воздух. - Возьми себя в руки и возвращайся к нормальной жизни. Леруа пытается сдержать себя в руках. - Ты ничего не знаешь, - шепчет он и прячет лицо в ладонях. - Я ничего и не хочу знать, - отвечает девушка. И Джей-Джей срывается. Он хлопает дверью и уходит. Бродит по улицам, снимает комнаты на ночь, разговаривает с бродягами, прячет лицо за стеклами очков. На улицах стоит кошмарная жара, к концу дня Жан-Жак обычно совершенно вымотан, но он продолжает идти, лишь бы сбежать подальше от своих мыслей. В душевой нет горячей воды, но Леруа это совершенно устраивает. Он стоит под холодными струями, пока зубы не начинают стучать, а потом идет в номер. Он ненавидит ночи. Время, когда некуда бежать, негде прятаться, и сон не приносит успокоения. Он возвращается в ту ночь, стоит ему закрыть глаза. Он видит волосы Плисецкого, разметавшиеся по подушке, чувствует тепло и хрупкость чужого тела. Его желудок снова начинает бунтовать. До самого утра он не смыкает глаз. Он скучает, он безумно скучает. Одна мысль о том, что он больше не увидит русского мальчишку, заставляет его внутренности болезненно сжиматься. Но тоска не самое страшное в жизни Джей-Джея. Он ненавидит себя, и с этим жить гораздо сложнее. Он бродит по улицам, устраивается работать пианистом в небольшой ресторанчик. Его смена – ночная, и жизнь становится терпимее. Он просыпается утром и уходит из номера. Он бегает в парке, долго, пока ноги не начинает сводить судорогами. К этому времени дышать становится уже невозможно, а перед глазами темнеет. Джей-Джей никогда не любил пробежки, предпочитая им работу в зале, но бег помогает. Выматывает, очищает разум и притупляет чувства. Жан-Жак движется вперед, будто оставляя прошлое позади. Ненадолго: когда он останавливается, ужасные образы снова встают перед глазами. Он глотает пригоревший кофе в маленькой забегаловке, сбрасывает звонки менеджеров и агентов, а потом и вовсе отключает телефон. Он бродит по раскаленным улицам до наступления темноты. - У тебя знакомое лицо, - шамкает седой бродяга, которому Жан-Жак приносит еды. - Мне многие так говорят, - отвечает он сухо. Иногда ему кажется, что если бы не редкие разговоры с попрошайками, он и вовсе разучился бы говорить. - Ты похож на этого парня, Джей-Джея, - продолжает старик, вгрызаясь в булку бургера. – По нему все вокруг с ума сходят. Хороший, должно быть, парень. Спортсмен, и песни у него неплохие. Леруа вспоминает испуг в глазах Плисецкого, его попытки вырваться, синяки, расцветающие на гладкой коже. - Нет в нем ничего хорошего, - мрачно отвечает он. – Довольно никчемный человек. Жан-Жак уходит, не желая продолжать разговор. В номере он принимает холодный душ, заменяет поношенную футболку темной рубашкой и направляется в ресторан. Маленькая сцена стоит сбоку, никто не должен обращать на музыканта особого внимания. Джей-Джей нужен лишь для того, чтобы заполнять пустоту, возникающую в разговорах. Хозяин заведения предлагает играть песни Короля Джей-Джея за чаевые и надбавку, но Жан-Жак качает головой. Ему не нужны деньги. Все, что ему нужно – бегство от реальности. Ночи тянутся бесконечно, а дни – и того дольше. Он перебивается сигаретами и кофе, утомляющие марафоны в парке помогают с каждым разом все хуже. Он пытается убежать от себя, но сделать это довольно трудно: Король Джей-Джей улыбается Жан-Жаку с каждого рекламного стенда. Глупая, самоуверенная, белозубая улыбка, сводящая Леруа с ума. - Должно быть, он хороший парень… - Ничего подобного, - шепчет Жан-Жак в душную пустоту номера. – Ничего подобного. - Ему лучше? – хрипло спрашивает Джей-Джей, даже не пытаясь скрыть отчаяние в голосе. - Ты прекрасно знаешь, что это не твое дело, - в голосе Никифорова звучит сталь, глаза – два ледяных осколка. - Ему лучше? – спрашивает Леруа снова, напряженно вглядываясь в монитор. - Он в порядке, - отвечает Виктор сухо. – В полном порядке. Жан-Жак кивает, чувствуя, как какая-то часть напряжения, сковывавшего усталое тело, исчезает. - Возвращайся домой, Леруа, - устало говорит Никифоров. – Заканчивай дурить. Джей-Джей рассеянно кивает, и экран меркнет. Он не видел Плисецкого две недели, и эти недели тянулись вечность. А впереди еще целая жизнь. Без русского спортсмена, засевшего так глубоко внутри, что каждый вдох без него кажется пыткой. Каждая минута бесконечна. Часы тянутся, как карамель. Бесцельные, бездеятельные и мучительные. Джей-Джей скучает по льду, по четверным флипам и тройным акселям. Скучает по ощущению собственного тела, сильного, ловкого и свободного. Его тело больше не подчиняется ему как раньше. И Леруа не собирается бунтовать: заслужил. Он не смотрит в зеркала; принимает душ, стараясь как можно меньше смотреть на свое тело. Он чувствует себя грязным, чувствует себя испорченным, и тошнота всегда присутствует в гамме его ощущений. Леруа всегда считал себя сильным. Он привык жить согласно принципам, привык быть хорошим парнем, правильным, уверенным. Он не знает, кто он теперь. Он не может перестать себя наказывать. Он отказывается от Плисецкого, от фигурного катания, отказывается от отдыха, развлечений и общения. Отказывается от всего, что может помочь ему почувствовать себя лучше. Если бы он был жертвой, было бы проще. Он всегда жил с уверенностью, что судьба расставит все на свои места. Он продолжил бы жить дальше с осознанием того, что возмездие свершится. Теперь же он сам должен был стать своим наказанием. Миа звонит ему спустя двадцать восемь дней с их последнего разговора. - Достаточно, - просто говорит она в трубку, невозмутимая, как всегда. – Что бы не случилось, как бы ты себя не чувствовал, сейчас уже достаточно. Возвращайся домой. - Слишком рано, - хрипло отвечает он. – Мне нужно больше времени. Жан-Жак провел в одиночестве свою собственную бесконечность. Изо дня в день он нес свое наказание, и пусть оно казалось ему вечным, он не мог почувствовать себя лучше. Он не простил себя. Он до сих пор не знает ничего о том, кем является. Ненависть к себе до сих пор выжигает его изнутри. - Лучше уже не станет, - с обреченной уверенностью говорит сестра. – Неважно, что произошло. Главное, что лучше не станет, сколько времени бы не прошло. Надо просто двигаться дальше. Возвращайся, Жан-Жак. И он вернулся.