Мой юный незнакомец

Мы снова встретились с тобой… Но как мы оба изменились!.. Лермонтов

I

      Вена – строгий и холодный город, полный блистательных улиц. По мостовой шёл мужчина в тёмном плаще, направлявшийся в дом знакомой семьи в раннее серое утро. Он был мрачен: черты красивого лица сникли, а глаза выражали непревзойденную грусть и строгость, будто Вена, ломающая судьбы и сердца, подковала его живую энергию под свою серость и неприветливость.       Мужчина шёл вперед по мостовой и думал вовсе не о жеманных комплиментах, что постоянно отвешивала ему фрау Коллер за пленительное пение, а о том, что потерял при каждом потрясении своей жизни и что приобрёл, так и не находя этому должного равновесия. С каждым годом он становился серьезнее, духовнее, но вместе с тем делался всё более одиноким и более холодным.       … Тогда, казалось, вернувшись в родную Вену, Чондэ вернул и прежнего себя — живого, полного энергией и вдохновения юношу, способного на самые безрассудные поступки. Но он ошибался, когда с каждым днём мать негодовала и была недовольна легкомыслием сына, а он, как и прежде, вёл себя крайне ветрено: всё так же с театральной вальяжностью крутился под незнакомыми окнами, из которых выглядывали белолицые юные барышни и смущались при виде голосистого незнакомца. Кому-то Чондэ пел серенады, устраивая целые концерты в раннее утро, кому-то дарил цветы и обещал похитить — увезти в тёплую Венецию, чтобы прокатить на гондоле под тихими звёздами. Несколько лет назад на такие порывы его звало совсем молодое сердце и юное, будто он знал, что где-то в этих окнах была его судьба.       Но вернувшись в Вену, на эту бесцеремонность мужчину толкали другие мотивы. Пока фрау Венсан видела в сыне неблагоразумие и дурной характер, Чондэ всеми силами пытался украсть чье-нибудь сердце, чтобы однажды кто-то украл его и помог забыть тот горький привкус Парижа…       Мужчина остановился на мгновение неподалеку от знакомого дома. Он поднял ворот плаща и зашагал вперёд по улице с мыслями о человеке, которого действительно когда-то стоило очень бояться, и поймал себя на мысли, что совершенно позабыл, когда успел так… повзрослеть.       Когда в это пасмурное почти безветренное утро я переступил порог дома семьи Коллер, пошёл сильный дождь, и хозяйка дома на удивление не вышла меня встречать. В огромном доме было тихо, и только прислушавшись, можно было услышать фортепианную музыку, что лилась тихими переливами из гостиной.       Я осторожно шагнул вперёд.       Фрау Коллер принадлежала высшему обществу из старинных голландских семей. Несмотря на то, что она всегда встречала меня с доброжелательным приветствием, её характер нельзя было назвать простым. Она не была красивой женщиной, но была образцом холоднокровия и спокойствия и всем сердцем любила музыку, хотя сама не играла ни на одном музыкальном инструменте в отличие от её сына и моего венского друга, виртуоза фортепианной музыки — Сина.       Их семья нередко поддерживала меня, когда по возвращению в Вену я начал пробиваться на сцену исполнителем. Тогда Син решил написать для меня небольшую кантату, а я долгое время болел и не часто надеялся на своё выздоровление, боясь потерять голос, что истязал себя и усугублял болезнь душевными и физическими страданиями. Уже не помню, что помогло мне пережить тот недуг, оправиться и начать снова петь, но я был благодарен этой семье, что не давала мне упасть в начале пути.       О страсти фрау Коллер к музыке можно говорить много: её пленяли немногие нынешние исполнители и композиторы, но если кто-то был способен захватить её строгое сердце в плен музыки, её восхищение оставалось преданным и неподдельным.                    В это утро мне показалось странным, что она как обычно не вышла меня поприветствовать к самой двери. Вероятно, она слушала игру сына, который в последнее время усердно готовился к предстоящему концерту. И когда я вошёл в просторную и светлую залу, фрау Коллер действительно сидела на излюбленной мягкой софе подле клавесина, за которым сидел…       Я не сводил взгляда с прекрасных рук мужчины — только это не дало мне окончательно сойти с ума: я не был готов принять это за реальность. Не был готов поверить в этот знакомый изгиб спины и узкие плечи, манеру плавно двигаться при игре, будто порхая или наоборот — падая вместе с музыкой.       Я прикрыл глаза, оставшись стоять позади в проеме широкой арки, и погрузился в мелодию: низкие аккорды как целая трагедия, где печаль ходит по краю рядом с одиночеством. Горячее сердце, холодная музыка с поднимающимся волнением и трепетом, похожим на приближающийся шторм в сердце бездонного океана. Затихшая фрау Коллер готова была вот-вот сорваться в агонии сильной и строгой музыки, его музыка — целая трагедия. И этой драме она внимала так, что она задерживала дыхание и её рука, коснувшаяся жемчужного ожерелья на худой груди, невольно сжала его и была готова сорвать.       Но душил её отнюдь не жемчуг, её душила его музыка. И я видел: на глазах Лауры Коллер собирались слёзы непосильной печали.       Только стоявший в стороне я больше не боролся с непосильным желанием и почти сумасшедшим, болезненным жаром, от которого сердце обжигало внутри страстью и странным, запретным влечением. Моё сердце внимало его музыке, но больше не вызывала тех безрассудных и горячих ощущений как в те времена, когда я был…       … так юн и наивен.       Рене был неизменно утончен и тонок: при игре белая манжета слегка сползла, обнажая узкое запястье. И это движение кисти когда-то для меня было намного откровеннее жестов дам, позволяющих мужчинам рассмотреть свой бюст в тяжелых украшениях при каждом вздохе.       Пальцы касались клавиш, тело пианиста поддавалось навстречу музыке, а брошенный взгляд в сторону казался спокойным. Тогда впервые я содрогнулся, что ладонь невольно сдавила жакет на груди, будто в гостиной для меня не хватало воздуха, а я знал, я чувствовал — он ищет взглядом лишь одного, но меня всё никак не находит, потому что знает…       … что я стою за его спиной.       — Рене, это было превосходно! — воскликнула Лаура и только после томного выдоха заметила стоявшего в гостиной меня, слегка опешив. — Чондэ, наконец-то вы пришли!        Женские глаза загорелись восторгом, она аплодировала, пока пианист поднимался со скамьи. Обернувшись, наши взгляды резко столкнулись с разных сторон гостиной. Я молчал, только губы Бэка слегка исказились в легкой ухмылке.        И моё молчащее все эти года сердце…       — А я думал, вы никогда не придёте… mon étranger.       … пропустило удар. *       Моя женитьба была поспешной. Такая мысль впервые посетила меня после пяти лет брака. В то тёплое летнее утро мы с супругой сидели в парке под шелестящими кронами деревьев на любимой скамье. Я держал её тонкую руку в своих ладонях, смотря на то, как наш маленький сын убегает от пожилой гувернантки.       Помню, что женитьба не помогла мне прийти в себя, лишь усилило внутреннее недовольство и сопротивление. Она даже не спасла меня от моего неблагоразумия перед матерью: я всё никак не собирался по-настоящему взрослеть. Казалось, будто я примеряю на себя чужую жизнь такую чуждую моей повседневности, и поэтому когда целовал прекрасную и умную Аннет по утрам на прощание, понимал: всё не так, как мне хочется. Что я зачем-то лгу нам двоим. Но город требовал этого правила, этой простой условности, изменившей мою жизнь: чтобы иметь положение в обществе, я должен быть женатым человеком.       — Что же должно произойти, чтобы ты наконец-то повзрослел, никчёмный мальчишка? — мать кричала и плакала, а я не знал, пеклась ли она обо мне — о своём нерадивом сыне, который скрывал за своей легкомысленностью страшную тайну и боль, или же её заботило моё положение в обществе.       И у меня не оставалось выбора, как с каждым новым годом начать нежно привязываться к Аннет, чтобы окончательно не сойти с ума и не потерять себя.       Жизнь в Вене изменила меня с появлением в нашей семье первенца. Тогда круг моих друзей становился шире благодаря влиятельной супруге и семье Коллер. И вскоре люди, признавшие мой талант, хотели слышать мой голос и место в театре, для которого я писал арии, было открыто. Даже мать, впервые забывая об отцовских виноградниках в Италии, гордилась мной, ведь у меня была семья и общественное признание. Только я день ото дня отчетливей чувствовал, что в этой жизни мне чего-то не хватает…       — О чем ты задумался? — её голос прозвучал осторожно.       — О том, что сегодня прекрасное утро, — с улыбкой ответил я, взглянув на белое лицо жены и убранные в модную прическу рыжие волосы. — Но оно не такое прекрасное, как ты.       Аннет впервые я повстречал в доме её отца на званом обеде, который мы посетили вместе с матерью. Поначалу её бледное, почти детское лицо, выветренное румянами, показалось мне холодным и чопорным, и невзрачное платье грубой кройки никогда бы не приковывало моего взгляда, если бы не те ослепительно-зелёные как свежая весенняя трава глаза и вьющиеся ниже плеч локоны рыжих волос. Я думал, она никогда не смеётся, но это мысль еще больше потерпела поражение, когда тонкие губы изогнулись, вынудив глубокие ямки выскочить на мягких щеках.        Тогда она приветливо улыбнулась мне навстречу, а моя мать сама выбрала мне супругу.       — А этот пианист… — начала вдруг Аннет, — вы сталкивались с ним раньше, когда ты жил в Париже?       — Мне выпадал шанс видеть его несколько раз, но заговорить лично с ним никогда не удавалось.       — Кажется, Лаура Коллер ослеплена этим мужчиной. Слышала, о нём ходят разные слухи, будто он…       — Люди любят заводить непристойные разговоры! — я резко перебил её сам того не ожидая, но поспешил сбавить тон: — Я не удивлюсь, если до тебя когда-нибудь дойдут обо мне грязные сплетни. В светских обществах это главная забава — пускать слухи.       — Но в любом случае в это я никогда не поверю, — сказала она и подсела ещё ближе. Так, что сквозь платье я ощущал тепло её тела и не смог удержаться, чтобы не обнять жену в ответ.       Я гладил её волосы и плечи, смотря на прикрытые ресницы и еле заметные под слоем румян веснушки, которая она упорно прятала, не считая себя красавицей. В то утро, прижимая её к себе, я ощущал аромат цветов со свежестью родниковой прохлады. Сидя рядом скучал по ней и молил Господа, чтобы она не задала больше вопросов. Мне не хотелось врать вслух.       — Не поверю ни одной сплетни, — вновь повторила Аннет.       Моя дорогая, если бы ты только знала…

II

      В Вене о нём говорили с большим трепетом восхищения и ровно с таким же упоительным восторгом ждали каждого нового концерта. Этот холодный и суровый город, полный безликих и блистательных улиц вновь встретил его и впустил в своё строгое сердце виртуозную музыку. Город ждал своего гения…       В Вене о нём говорили с упоением, в Париже — с осторожностью и трепетом. И только я, стоя в нескольких шагах от него как много лет назад в свои двадцать, не мог сказать ничего об этом человеке.       — А вы всё так же прячетесь за колоннами, — голос, прозвучавший так близко и тихо, в мгновение вернул меня в зал венского театра. Я резко поднял взгляд: Бэк Рене стоял рядом, но между нами не было того непростительно-близкого расстояния, способного дать нам шанс испытать какие-то эмоции, будто он не хотел вовсе, а во мне будто всё…       … угасло.       — А вы всё так же бесшумно подкрадываетесь, — заметил я и поприветствовал его, не намереваясь протягивать руку. Бэк тоже не торопился обменяться рукопожатием, не смотря на светские приличия, — его руки покоились в карманах строгих брюк. Будто этот телесный контакт мог… Я оглядел переполненный нижний зал и понял, как редко удаётся увидеть Вену в таких пёстрых цветах, воздыхательную и блистательную как в этот вечер. — Вы будто принесли сюда частичку Парижа: не помню, когда театр жил такой легкомысленностью, в хорошем смысле слова, как сейчас. Ваш концерт затронул сотни сердец.       — А ваше? — вдруг резко спросил он.       Бэк был всё так же сдержан и холодноват, отросшие волосы были зачесаны назад, оголяя красивый маленький лоб, глаза по-прежнему горели живым блеском. Только единственная деталь в нём напоминала мне, что с нашей последней встречи прошло немало времени — это были его аккуратные и тоненькие усы над верхней губой, делающие его совершенным, но будто прячущие вечную юность.       Чуть больше пяти лет, разделившие нас, изменившие нас…       — Что, простите? — я сделал вид, что ослышался и поддался невольно вперёд, давая ему возможность исправиться — задать другой вопрос, но его губы, еле заметно дрогнувшие в насмешливой улыбке, заставили меня отстраниться. Мы держались друг перед другом сдержанно с невозмутимыми лицами. И тот момент, когда молчание затянулось, к нам подошёл темноволосый мальчик лет одиннадцати, в дорогом костюме с серьезными глазами. В угрюмых чертах детского лица я сразу узнал…       — Christoph! — тихо воскликнул я, пропев его имя на французский манер, и улыбка впервые за весь вечер тронула мои губы. Я поспешил протянуть ему руку, а мальчик, долго раздумывая, всё же решил пожать её в ответ: и не было ничего лучше в тот момент, когда его маленькая мальчишеская крепкая рука с музыкальными пальцами сжала мою ладонь. — Мой маленький друг, вы узнали меня?       — Ja, — ответил он на немецком, но продолжил на родном языке: — но я не совсем уверен.       — А вот ты очень повзрослел и так стал похож…       … на своего отца.       —… на настоящего музыканта.       Я улыбался, вглядываясь в знакомую хмурость лица, которая уже не казалась мне устрашающей, наоборот — привычной. Ощущалось, будто все эти года мне не хватало его ясных глаз и той упрямой серьезности, теперь уже свойственной подрастающему юному гению, которому когда-то я рассказывал истории о птицах на балконе и разучивал песни. Но мне было жалко его: на его маленькие плечи были возложены большие надежды, которые он, казалось, боялся не оправдать.       Вдруг во мне проснулась неукротимое желание обнять мальчика, но Кристоф настойчиво выдернул руку из моей ладони.       — Papa, позвольте отклониться? — обратился он на французском, и сразу получив ответ, поспешил скрыться в толпе, оставаясь где-то в стороне таких же мальчишек — сыновей известных людей, которые будут прокладывать свой путь в мир музыки.        — Дети быстро растут.       — Чондэ, а у вас есть ребёнок?       — Да, моя дорогая фрау подарила мне сына. Ему исполнится скоро четыре. Возможно, вы видели её: такая рыжеволосая и бледнолицая.       Я стал выискивать супругу в толпе и не сразу заметил, как Рене пристально вглядывается в меня леденящим взглядом. Он сделал шаг вперёд в тень массивной колонны и опёрся об неё плечом, пальцем потирая тонкие и элегантные усы.       — Вы ненавидите меня, Чондэ? — вдруг тихо спросил он, и я отчаянно понимал, о чём был этот вопрос, на который давать ответа вовсе не собирался.       Только продолжал стоять рядом с ним такой же невозмутимый и отдаленный, смотрящий в чьи-то лица и избегающий столкновения с его взглядом. Моё лицо не выражало эмоций, и внутреннее ощущение гордости в тот момент брало верх над давно стихнувшими чувствами.       — Вы так повзрослели, мой друг.       — Вена требует соблюдения этой условности, — бесцветным голосом ответил я и открыто посмотрел на него.       — А вы сами… — спросил Рене. — Вы сами этого хотели?       Признаться, никогда не хотел.       Но этого не было сказано вслух. *       Я был настроен против него. И мне нравилось это твердое противостояние, когда мы, сталкиваясь в последующие неизбежные встречи в кругу композиторов и поэтов и чаще — дома у фрау Коллер, соблюдали все приличия — обменивались кратким рукопожатием и вели беседы преимущественно о музыке, лишь изредка обменивались колкими фразами.       ― В Париже сейчас мода на усы или это ваш новый образ? – однажды заметил я. ― Сколько я не смотрю, а они вам никак не идут.       ― А вы попробуйте смотреть на что-нибудь другое, ― усмешка Рене вызвала во мне легкое ущемление. ― Не только на меня.       Я громко хмыкнул. Такая скрытая неприязнь не была следствием какого-то изнуряющего смятения, скорее, признанием моей ранимости, которую я почти не осознавал.       Его движения оставались вальяжными, а постоянно отрешенный взгляд по-прежнему таил негаснущий огонёк легкой похоти. Его взгляд в мою сторону всегда был приправлен нотками презрения, но спустя столько лет я впервые заметил, когда он стоял в кругу венских музыкантов под раскидистым тонким деревом, что его столь глубокие глаза заметно поблекли и той волнительной страсти во взгляде, которым раньше он одаривал всех, становилось всё меньше. Будто образ того парижского хищника за сердцами исчез, но заметить это разительное изменение во взгляде мне мешало чувство страха, что я снова попадусь на его уловки.       При наших встречах не было облегчения, а после всегда оставался горьковатый осадок. Меня пугала его безудержная крайность и непредсказуемость характера, и находясь рядом с ним, я пребывал в непосильном напряжении в ожидании, что вслед за его ухмылкой последует какое-нибудь безрассудное действие.       Мы относились друг к другу с холодом, какой-то демонстративной неприязнью. Наши взгляды, цепляясь с разных концов зал или сцен театра, открыто и почти вызывающе вглядывались друг в друга. И странное чувство в те минуты не давали мне покоя: я знал, что за этой ненавистью скрывается какая-то причина, какое-то немое чувство, ещё не вырвавшееся наружу.       Слова Бэка никогда не выходили из уст теплыми, они были холодные и колкие. И я отчаянно старался придать этой интонации какой-нибудь порядок и отвечать столь же строго, но стоило нам оказаться наедине, как в наш диалог впутывалось долгое и почти бессмысленное молчание.       ― Рене, а что стало с тем художником? – однажды решился спросить я, когда мы, встретившись неподалеку от дома семьи Коллер, решили пройтись до него вместе.       ― Сэ? ― переспросил Рене, закурив сигарету. ― Но почему вы вдруг вспомнили о нём?       ― Не так давно я посещал картинную галерею вместе с супругой и вспомнил об этом юноше. Его картины действительно будто обладали некой таинственностью: завораживали и пугали одновременно.       ― Говорят, он потерял всякое вдохновение.       ― А вы не теряли его? ― неожиданно сам для себя спросил я, не подразумевая ничего из прошлого. Но Рене, понявший мой вопрос по-другому, резко остановился и долго всматривался в моё серьезное лицо.       Прохладный ветер уходящего лета трепал его уложенные волосы, и его лицо, казавшееся в то мгновение безмятежным, ловило на себе эти порывы. Он перевел на меня взгляд и слабо улыбнулся:       ― Возможно.       Сказав это, Бэк запахнул свой плащ и зашагал вперёд по улице. Я последовал за ним, тут же почувствовав резкий и недружелюбный ветер…       Этим пасмурным утром в голову фрау Коллер пришла, по её мнению, восхитительная идея: она столкнула наши музыкальные таланты в небольшое выступление.       ― Чондэ, спойте что-нибудь на французском. Мою любимую, пожалуйста,― попросила она и легким движением заняла своё излюбленное место у клавесина. ― Рене, начинайте.       Он кивнул, опустил пальцы на клавиши и заиграл. Медленная музыка закружилась по комнате, падая и рвано взлетая, срываясь отчаянными аккордами. Я знал, что в самом начале Рене импровизировал, и вскоре мелодия приобрела знакомые черты ― медленная и тягучая, удивительно эмоциональная, полная низких звуков, позволяющих изредка немного взлететь. На пару секунд я закрыл глаза, касаясь пальцами поверхности клавесина, пытаясь представить образ этой мелодии и начал петь… В аккорды влился мой чистый и плавный голос, чья звонкость на высоких нотах всегда приводила женщину в восторг.       Эта песня о неминуемой горечи и неподдельной нежности, о скрытых чувствах, которых невозможно было обуздать… И вот уже то, что я пел, сливалось с тем, что он играл. Я был пленен этой музыкой и своим голосом, этими нотами и словами. Бешено стучащее сердце не помешало мне раствориться в этом мгновении.       Тело Рене жило музыкой, моё ― творило её, и в это мгновение как никогда прежде я ощущал, будто ближе чем так люди никогда не смогут быть друг к другу. Мой взгляд почти не был прикован к его томному лицу и покачивающейся фигуре, но отчего-то во время песни я ощущал странную откровенную близость, воплощенную в музыке … Насколько сильно я был пропитан этой атмосферой раннего серого утра, стоя вблизи клавесина, за которым гордо расправленными плечами сидел некогда…       … mon maestro.       ― On se retrouvera tous les deux. Mon grand Paris, ― тихо пропел я и скорее почувствовал, чем услышал, что мелодия постепенно затихала, ритм становился медленнее… А на последней ноте он невольно коснулся моих пальцев, медленно соскользнувших с гладкого корпуса инструмента. Наши взгляды пересеклись на краткий миг.       Рене, неужели вы снова…       ― Bravo! Bravo!       … надумали играть со мной?       И я решил проверить это: слегка наклонился к нему, опершись на клавесин.       ― Знаете, о чем я подумал? О том, что вы родились вместе с музыкой внутри. Вена только о вас и говорит и, ― секунду я колебался, потом продолжил: ― не за что не захочет отпускать.       — А вы?       — А я отпущу. *       Той ночью Чондэ обнимал её во сне как можно крепче, будто боялся, если отпустит сейчас, то произойдет что-то неизбежное и непростительное. Аннет всегда спала глубоким сном и почти никогда не отзывалась на его прикосновения и редкие поцелуи в покрытые веснушками бледные плечи, которых она так стеснялась. Он прижался к её вьющимся волосам, перебирая их кончики, и вглядывался в кромешную тьму со смятенным сердцем, вспоминая, с какого момента его жизнь была обречена на непосильную муку и тоску.       Когда он обнял её в последний раз, то вложил в эти объятия всю неразделенную нежность, будто заранее прося прощение и мысленно благодаря за понимание и теплоту.       Чондэ выбрался из постели и, прихватив из ящика одно письмо, спустился в пустую гостиную, где ярко горел растопленный камин, и в комнате постепенно становилось чуть теплее. Он бережно развернул конверт, который пришел далекой-далекой весной.       …Это случилось в мае, когда холодную Вену тронуло солнце в безветренном тепле, и деревья оживали на краткий миг перед большим похолоданием. Чондэ спускался по витой лестнице дома танцующими шагами под звуки собственного голоса, в руках зажимая долгожданный конверт.       В то утро он выглядел по-настоящему живым и вдохновлённым. Счастливая улыбка не сходила с лица, и мужчина, растянувшись на диване, принялся с большим трепетом раскрывать конверт, который пришел с большим опозданием из-за его прибытия в дом мадам Бонне, которая любезно отослала его из Парижа в Вену.       «Месье Венсан,       пишу вам с палубы корабля, который несет меня в Индию. Здесь меня знают как Джека Олсена — картёжника и весельчака. Пишу вам свободный и хмельной от морского воздуха. На корабле я познакомился с одним очаровательным итальянцем, и вдруг мне впервые так сильно захотелось написать вам, не дожидаясь, когда судно придёт к берегу. Я всё время полон мыслями о вас и на вас только надеюсь. Постоянно сожалею, что силой не затащил тогда вас на корабль. Но всё это — от боли, которая была скверной и мучительной долгое время. Хотелось бы вместе с вами простилать просторы океана. Ещё столько мест, где мне хочется побывать и рассказать о них!       Помнится, вы просили написать о Петербурге. Петербург — прекрасный город, но туда я бы вас не повёз: зимы действительно холодные, а люди такие угрюмые. Будь рядом вы это место не казалось бы столь суровым… Но зимы в России такие единственные: такие, о каких мы мечтали в Париже.       Месье Венсан, мне так не хватает наших разговоров и звёзд, что на крыше казались ярче. Единственное, что представляется мне спасительным — это ваше присутствие. Но я нашёл средство исцелять себя — думать о вас, пылать к вам нежными чувствами. Остаётся верить, что это письмо будет греть вашу душу и ожидание хоть немного облегчится. Вы ведь ждёте меня, правда? Не будьте около меня таким равнодушным, дождитесь меня.       Простите, что не даю вам обратный адрес, да вы и сами понимаете — его нет. Но когда-нибудь, совсем скоро я решусь вернуться в Европу, и мы обязательно встретимся. Тогда я сомкну вокруг вас свои объятия и уже не отпущу каждое мгновение.       Берегите себя.        Подпись: ваш верный и любящий вас друг Нёль Гейне».       Сложив перечитанное на сотни раз письмо пополам, Чондэ опустил голову и грустно улыбнулся. Именно это письмо держало его неделями, месяцами… Когда становилось невыносимо грустно, он перечитывал эти строки и много думал, что было бы согласись он на предложения друга уехать вместе. Как бы тогда сложилась его жизнь?..       Одной ночью, когда он так же перечитывал это послание, вновь и вновь возвращавшее его в далекий Париж, слёзы прорывались на глазах, но Чондэ улыбался, считая эти воспоминания достойными улыбки, а не слёз. И Аннет, тихо присевшая рядом с мужем, долго не решалась спросить:       — От кого это письмо?       В ту давнюю ночь, когда они были женаты чуть меньше полугода, при свете одной свечи Чондэ гладил пальцами кисть жены, впервые рассказывая ей о своем верном и смелом друге, который был его опорой в холодной столице Франции. Рыжая прядь её длинных волнистых волос выбилась на лоб, взгляд исподлобья был внимательным и мягким.       — Жаль, что твой друг так редко пишет письма, — сказала Аннет и склонила голову к мужскому плечу.       — Почему?       — Потому что ты никогда так счастливо не улыбался.       Тогда она взглянула в его глаза и сжала тихо руку, добавив, что надеется на скорое послание от Нёля, но следующее письмо от него так и не пришло. Только спустя три года стало известно, что он умер, случайно попав в военные действия где-то на востоке в возрасте двадцати четырех лет.       Тогда Чондэ даже не догадывался, что весть о смерти друга не последнее потрясение в его жизни.       Свеча медленно колыхалась под холодным дыханием летней ночи. Чондэ долго всматривался в танцующие отблески света на поверхности пожелтевшей и смятой бумаги конверта. Тепло затопленного накануне камина — единственное тепло, какое он мог ещё ощущать.       Липкая горечь подступала при мысли о том, что в каком-то другом мире Чондэ по-прежнему рядом с Нёлем и слышит его низкий голос, возможно, скрип протирающихся стаканов и его музыку. Чувствует касания сильной и крепкой руки, так цепко хватающейся за плечо в самых неожиданных местах их встречи. Руки, которая никогда не давала упасть.       Чондэ сжался от боли и огляделся, осознавая, — в этом доме никому нельзя было доверить тайны, которые знал этот человек из письма: ни родной матери, ни понимающей и терпеливой жене. И лишь голос, звучащий в собственной голове, казалось, мог ненадолго утешить его томящееся в муках сердце. Ненадолго — лишь до утра.       «Милый Нёль, как же мне хочется вновь поговорить и прижаться к тебе, чтобы набраться возле тебя сил и жить как-то дальше. Как же мне хочется рассказать тебе о том, что уже как пять лет живу в Вене, что женился на умной и доброй девушке, а она родила мне чудесного сына. Милый Нёль, моё сердце никогда не будет спокойно за тебя… Когда мне представляется твоё мертвенное тело в грязи под далеким чужим небом, так трудно сдержать слёз. Где ты умер, как ты умирал? Насколько сильна была твоя боль и тоска? Мой милый друг, я преданно ждал тебя. И это терпеливое ожидание давало мне веру продолжать двигаться дальше.       Мне нужно рассказать тебе о человеке, которого я тщетно пытался забыть; который вновь неожиданно ворвался в мою жизнь и мои мысли… Как же хочется, чтобы ты отрезвил меня: ударил, накричал. Да что угодно! Боюсь, одному мне не справится…       Милый Нёль, я всё равно буду преданно ждать тебя и представлять, будто твоё путешествие ненадолго затянулось. И пусть твой корабль вскоре благополучно доберется до наших берегов. Сдержи своё обещание, ведь я знаю, ты всегда где-то рядом со мной… мой друг».       Слабая улыбка скользнула по губам. Чондэ медленно опустился на софу и крепко обнял маленькую шёлковую подушку, от которой пахло парфюмом жены и пролитым на неё когда-то вином, не выпуская из рук письма.       ― Господь, только не оставляй меня.

III

      … Однажды, когда к опере шла очередная репетиция, в которой Рене и я решили принять участие, он совершенно неожиданно вынырнул из-зa бархатной кулисы и, схватив меня за воротник рубашки, потянул за собой.       ― Бэк?       ― Помолчите, mon étranger.― Он подался вперёд, начиная теребить мой воротник. – Давайте постоим тут недолго.       Прошептав слова, Бэк неожиданно замер, не отстраняясь и внимательно глядя на меня. Выражение лица было странным, будто внутри он точно с чем-то упорно боролся и никак не мог победить. За кулисой слышались отдаленные шаги и голоса наших знакомых, работавших над оперой. Тонкие пальцы всё не выпускали меня, и я осторожно позвал:       ― Рене…       ― Тише, ― шёпот был еле слышный, дыхание, обжегшее моё лицо, заставило меня почему-то замолчать.       Он поддался вперед, приподнявшись на цыпочках, и я остро ощутил замешательство, но вместе с тем пришло и другое чувство, потаенное желание продлить это мгновение минуту.       Рене слегка приподнял моё лицо за подбородок и… неожиданно поцеловал долгим и нежным поцелуем, который постепенно становился настойчивым и страстным. Я не мог ничего возразить. В тот момент меня охватил такой сильный жар и волнение, что моё тело вдруг ослабло, и спина соприкоснулась со стеной. Ресницы дрогнули, и глаза закрылись. Я должен был оттолкнуть его, я должен был помнить o своей семье и o его семье, o правилах и условностях. Но я не смог…       Я сильно прижал Бэка к себе, обняв одной рукой за плечи, и ответил на поцелуй, лишь только потому, что хотел вспомнить какого это ― целовать мужчину. Его губы снова и снова касались моих ― с пылкой, осторожной, требовательной лаской. Они дразнили меня, приводили в злость, а в какие-то мгновения ― почти терзали. Силы покидали тело, рассудок бледнел. И я окончательно понял, чего мне так не хватало эти долгие годы…        Грудь вздымалась все ещё лихорадочно, с какой-то нездоровой частотой. Его пальцы, так настойчиво стискивающие мой воротник, коснулись шёлкового платка на шее, намереваясь снять. Я перехватил его руки за запястья, с трудом разрывая поцелуй.       ― Не смейте никому говорить об этом, ― сквозь шёпот процедил я и вдруг резко оттолкнул его руки. ― И лучше нам двоим забыть о случившемся.       Бросив взгляд на его спокойное лицо, я вдруг вспомнил, каким ледяным иногда становился его взгляд и как столь же внезапно смеялся пламенем. Чувствуя, что ноги подкашиваются, я ухватился за тяжелую ткань кулисы, намереваясь выйти и присоединиться к обсуждению оперы. Но рука, схватившая меня за локоть, и голос по-прежнему тяжело дышащего Рене остановил меня:       ― Знаете, почему вы ненавидите меня, Чондэ? ― дыхание опалило мою шею. ― Потому что вы любите меня.       ― Вы наконец-то запомнили моё имя, ― я опустил голову и усмехнулся. ― Как это… иронично.       — Mon étranger …— рвано выдохнул он.       Я ощутил, как его тело примкнуло к моей спине, а рука с тяжелым перстнем коснулась моих волос, и внутри меня что-то дрогнуло от этого невинного прикосновения. Будто это было не так давно, в Париже, когда он точно так же выхватил меня из толпы. Тогда рядом с ним я не знал смущения, забывал приличия и условности. Но оторвавшись от этого человека, которого действительно стоило бояться, я вновь верил, что завоюю любое женское сердце. И моя супруга, не устоявшая перед очарованием, сейчас должна ненавидеть меня за неожиданное чувство ― нелепое, но сильное желание перехватить его руку и …       ― Оставьте меня, ― со всей силы я дёрнул рукой, высвобождая локоть из его хватки.       ― Я не задержусь в Вене надолго. Всего неделя, Чондэ.       ― И что вы хотите этим сказать?       ― Жди меня здесь, я приду за тобой, чтобы…       … никогда не отпустить?       ― Просто ждите меня, mon étranger.       И, смотря в темноту его холодных глаз, я, уверенный в своей взрослой непоколебимости и гордости, ещё не осознавал, что каждая моя последующая ночь будет казаться пустой и наполненной тяжелыми раздумьями, а я сам себе ― чужим в теплой домашней постели. И чем быстрее дни его прибытия в Вене подходили к концу, тем сильнее я ощущал непростительную слабость, которая в одночасье подтолкнула меня к нашей встрече, которая и так, казалось, была неминуема и…       … губительна для нас двоих.       Ваши глаза, Рене… Гибель, а не глаза!       Тогда за тяжелой бархатной кулисой его пальцы коснулись моего подбородка. Поддавшись ближе, я обжёг дыханием его губы и прижался вплотную, мягко забираясь языком в его рот, постепенно углубляя поцелуй от чего Рене с трудом сдерживался, чтобы не начать расстегивать пуговицы на наших одеждах. Эта необъяснимая страсть, утихшая во мне за все эти годы, вырвалась необузданным желанием, и каждое его прикосновение, сопровождающееся симфонией ощущений, которую сочиняли его губы, будто возвращало меня к жизни.       ― Я не знаю, зачем я здесь.       ― Вы здесь, потому что у меня ваше сердце.       Не помню, как мы достигли гостиницы. Только помню, каким громким был хлопок закрывшейся двери, и какими настойчивыми были его руки, расстегивавшие хаотично пуговицы и очерчивающие попутно каждый изгиб тела.       Прижавшись спиной к двери, я ощутил, как его дыхание внизу обожгло кожу, что по телу разбежалось чувство острого нетерпения. В один момент его рука легла на мой пах и начала неторопливо ласкать, и вскоре кончики его пальцев уже мягко массировали основание моей плоти в то время, как губы уже обхватили её. Бэк оставил мне возможность лишь со стоном прикрыть глаза и ещё раз подумать о своем страшном бесстыдстве, ощущая усиливающуюся жажду, которая сделала меня обратно юнцом, не способным себя усмирить. И вскоре я уже не сдерживал стонов ― желание овладело мной, и рука, коснувшаяся груди, погладила волосы Рене, а после ухватилась за плечо.       Я обнял Бэка, притягивая к себе. Губы коснулись подбородка, а потом снова жадно прижались к его губам. Дыхание становилось все прерывистее и более учащённым, и мы легко опустились на кровать, избавляясь от оставшейся одежды. И я раздевал его, покрывая пылкими поцелуями худую грудь, проникнув под тонкий шёлк рубашки, сжимал губами мочку изящного уха, легко покусывая её. А когда провёл ладонью по лицу Бэка, чуть задержав кончики пальцев на губах, опустил руку ниже, дотрагиваясь до внутренней стороны бедра. Он тихо выдохнул, сам поддаваясь вперёд.       Я вскинул взгляд – и тёмные глаза на секунду расширились, встретившись с моими. От одного жадного и одновременно нежного взгляда кружилась голова. Как же я желал его…       Поддавшись вперёд, я поцеловал маленькую тёмную родинку на животе, оставив несколько поцелуев вдоль выступавших рёбер. Бэк хотел что-то прошептать, но лишь лихорадочно облизал губы и сам приник к моему рту поцелуем, что послужил приказом к словам:       ― Только не отступайтесь, mon étranger.       Но разве могло моё сердце, охваченное похотью и желанием оставить его прямо в эту минуту? И я подчинился в который раз… Коснулся ладонью худой поясницы, с непревзойденной жадностью касаясь горячих губ с отчаянной готовностью отдать ему всё, что у меня было: сердце, душу, тело… Немедленно. К чему бы это ни привело.       ― Желать вас и только вас.       На мой шепот Бэк сильнее прильнул ко мне, а я, поборов безумное желание овладеть им в эту минуту, через какое-то время начал растягивать его мышцы. И зажмурившееся лицо, которое выражало боль и следом наступающее наслаждение, казалось мне самым прекрасным…       Мимолетно пальцами поглаживал его соски, целовал выступающие ключицы, лоб, скулы, подбородок, когда едва, приподняв Рене за узкие бёдра, начал входить в тесное и горячее лоно. Кольцо разгорячённых мышц тут же сжалось, ноги обвили мой пояс. Бэк откинул голову и впился в мои плечи, подаваясь навстречу и чувствуя, как внутри всё пылает от проникновений твёрдой плоти.       Я жадно и неотрывно смотрел на него сверху вниз. Как он был красив… Растрепанные тёмные волосы и такие же тёмные глаза, полные опьяняющего взгляда; бледное лицо с лихорадочным румянцем и тонкие губы, и стоны, вырывавшиеся из вздымающейся груди.       Его бёдра теснее прижимались к моим, пальцы лихорадочно скользили по моей груди, то сжимали плечи. Как мне нравилось что он, казавшийся всегда таким холодным, в такие моменты стонет при каждом движении и отдается с пылкой страстью.       Рука, опустившаяся на его пульсирующее естество, вызвала лихорадочную дрожь в теле Бэка, и он выгнул спину, накрывая своей ладонью мою. Она была такой же горячей и отчего-то дрожала.       Вслед за томительными ласками Рене потянулся к моим губам, позволяя ловить каждый выдох, и примкнул к ним, цепляясь пальцами за мои волосы. Этот поцелуй сводил с ума. Как и вторая сторона меня ― тёмная и опьяняющая, дикая, неописуемая и… желанная. Входя ещё глубже и резче, он содрогнулся и запрокинул подбородок:       ― Чондэ…       И моё имя, сорвавшееся с его губ, окончательно свело меня с ума. За свою жизнь я занимался любовью сотни раз, но еще никогда – с тем, кто так отчаянно и безвозвратно лишал меня рассудка сумасшедшим, безумным наслаждением.       Ноги Рене оставляли глубокие следы на моей пояснице, когда волна приближающегося пика постепенно затапливала наш разум. И никто из нас уже не сдерживался под силой неукротимой и пылкой страсти. Бэк протянул дрожащую руку, убрал с моего лба прядь отросших волос и притянул меня к себе, утыкаясь лбом в плечо, а через секунду, когда спустя несколько мгновений я в последний раз вошёл в него, он, содрогнувшись, откинул голову на ворох подушек. Я замер на несколько секунд, потом наконец вышел, но так и не отстранился, ведь он меня не отпустил, не переставал болезненно крепко обнимать.       Не стерпев, я прижался губами к его виску, ощущая, как понемногу напряжение отпускает наши тела, разливаясь жаром, постепенно переходящим в расслабленное чувство. Бросив взгляд на разрумянившееся лицо Бэка, я трепетно скользнул кончиками пальцев по щеке и неожиданно прошептал, касаясь губами подбородка:        ― Я... люблю вас, mon maestro.       Но он ничего не ответил, а я ― не ждал. В этот момент мне было достаточно ощущать жар его тела рядом, смотреть, как пылают его щеки и чувствовать, как он замирает в моих руках, когда по всем жилам разливаются горячие волны приятного оцепенения.       Никогда ещё Рене, казалось, не был для меня таким желанным как в эту ночь.       Мы пили вино прямо в постели. Когда он откинулся спиной на мою грудь, я начал целовать его шею и водить ладонями по предплечьям. Рука с тяжелым перстнем, коснувшаяся моего запястья, тихонько сжала его, и я почувствовал его странное беспокойство.       ― Ты ненавидишь меня.       ― Ваш поступок был справедливый, — я открыто взглянул на него. — Я был так юн и наивен, так легко поддавался страстям и чувствам. Если бы вы не прогнали меня, кто знает, как бы сложилась наша жизнь, что было бы с маленьким Кристофом…       ― Признаться, ему было одиноко без вас, ― кончики пальцев Рене стали поглаживать мои руки. ― Ни птицы, ни учителя… Такое нельзя говорить, но иногда мне кажется, будто у него нет сердца, и он вовсе не хочет быть… музыкантом.       ― Рене… ― моё тяжелое дыхание всколыхнуло темные волосы на его затылке.       ― Mon étranger, ― он перебил меня, ― помните, однажды вы хотели меня увезти куда-то из Парижа. Куда?       ― В Венецию, ― ответил я, прижимая к губам его тонкие пальцы. ― С проплывающими по узким улицам гондолами, где солнце отражается в цветных мозаичных стёклах и где ярко-синее небо отпечатывается в голубой воде. И люди, не скупящиеся на эмоции, гуляют по улицам разодетые в пёстрые наряды под громкую музыку уличных музыкантов.       ― Этот город так похож на вас.       ― Да, только больше во мне нет этой живой энергии.       ― Вы так повзрослели, мой друг.       ― Признаться, я этого никогда не хотел. Но сейчас… ― на секунду осекся я и продолжил: ― чувствую, будто мне не двадцать девять, а всё по-прежнему ― на шесть лет меньше.       Я крепче обнял его, и в момент, когда его лицо развернулось ко мне, я наслаждался нежностью его мягких губ, бесконечно ищущих мои. Бэк завёл руку за мою голову, поглаживая пальцами волосы, а я пытался согреть его движениями ладоней по прохладной кожи груди. Он приоткрыл глаза и тихо произнес:       ― Ты всё так же юн и молод, mon étranger, а я…       ― Вы прекрасны, Рене, ― подхватил я. ― И не смейте спорить с этим. Для меня вы по-прежнему прекрасны. ― Я коснулся губами его волос, ощущая, как эти мгновения доводят меня почти до слёз. ― Пожалуйста… не отворачивайтесь oт меня, Рене. Я не переживу этого. Без вас… не будет ничего.       ― Нам не суждено…       ― Я знаю! Мы всегда будем окружены со всех сторон, и за каждым нашим шагом будут следить. Но может когда-нибудь, когда вырастут наши дети… через тринадцать лет.        ― Вы вероятно смеётесь, ― но смеялся он, прикрывая ладонью лицо. Его плечи нервно вздрагивали, а он продолжал усмехаться. ― Мне уже тридцать пять, через тринадцать лет мне будет сорок восемь. Молодость ― всё, что у нас есть. И вы…       … по-прежнему буду считать вас самым прекрасным.       ― … готовы прождать столько времени?       ― Я истязал себя мыслями о вас два года до нашей встречи, я помнил о вас и ждал пять долгих лет после разлуки, что эти года кажутся мне незначительным расстоянием, ― мои пальцы коснулись тонкой руки, скользнули вниз и переплелись с его пальцами, задев массивное кольцо. ― Я всё смогу, если вы дадите мне надежду.       ― Обнимите меня, mon étranger, ― одними губами произнёс он. ― Обнимите как можно крепче, а потом я уйду.       ― Рене, ― я тихо позвал его, и когда наши глаза встретились, я коснулся ладонью бледного лица, соприкасаясь его лбом со своим и робко выдохнул: ― В вас ― вся моя жизнь.       Я всматривался в его суровое, бледное лицо и готовность бороться за любимого человека постепенно нарастала. Моя любовь была греховной, безнравственной, но эта любовь была настоящей…

IV ========== Sterben Für Dich ==========

      … Чондэ проснулся от того, что пальцы, сжимавшие простынь, свело сильной судорогой. Тот, за кого он цеплялся каждую ночь, пытаясь тщетно удержать, оставался во сне. В комнате было темно и холодно, за окном шумел непрекращающийся дождь. На ощупь он нашёл и зажёг огнивом огарок свечи в жестяном подобии подсвечника и вернулся в кровать. Ладонь опустилась на подушку, скользнула пальцами по наволочке, упрямо восстанавливая в памяти образ до самых мелких деталей.       С их последней встречи прошло четыре года. Четыре года, наполненные вечным ожиданием редких писем и снов, за которые он всё судорожней цеплялся, просыпаясь в холодном поту. Его письма, написанные неизменно изящным почерком, — единственное, что заставляло Чондэ жить дальше, не находя себя пустым и обреченным на робкую бессмысленность; они заставляли его верить и ждать, а сейчас…       … сейчас он не мог сдержаться, чтобы не сбежать обратно в Париж, где Рене…        «…mon étranger, знаете, что сказал Сэ, когда написал мой портрет? Что такие гении как я не живут долго. Им суждено рано умереть, а в мае мне уже будет сорок. Можете себе представить? Кстати, как погода в Вене? Вероятно, снова холодно…»       Ладонь провела по наволочке, пальцы силой вцепились в ткань. Чондэ проговорил эти строчки из последнего письма, прикрыл глаза, мысленно возвращаясь в будущее, где сможет обнять его.       — … mon maestro, только бы успеть. *       Бэк неторопливыми движениями застегнул последние пуговицы на жилете и оправил чистые манжеты. Человек, смотревший на него с другой стороны зеркала, закованный в тяжелую раму, выглядел невозмутимо спокойным, а каждое его движение было пропитано уверенной медлительностью, ведь времени было предостаточно…       При маленьком огарке свечи Рене опустился за стол, стараясь не запачкаться чернилами во время письма… Он долго думал, смотря на стоящий рядом бокал с тёмным вином, и вскоре коснулся царапающим кончиком чистого листа. Буквы с красивыми изгибами быстро ложились на начертанные линии: то легко тянулись к верхним строкам, то опускались завитками до нижних. Писать становилось труднее, но Бэк не сдавался. Никогда.       И когда письмо было окончено, он залпом выпил вино, шепнув тихое: «За вас» и спиной коснулся постели собственного дома. На стене отражался колыхающийся огонёк свечи — слабый и безжизненный, и эта тень постепенно исчезала с блекнущих глаз, из которых тонкими нитями стекали слёзы. Последнее, что слышал Рене в ту минуту — чьи-то взволнованные приближающиеся шаги.       — Mon étranger, это… вы?       ❝ Mon étranger…       Я знаю, что должен обратиться сейчас по имени, но иначе не могу. Может быть, теперь всё кончено, и это письмо окажется последним, и в этом нет ни вашей вины и ни чей-либо.       Сейчас я понимаю, что должен сказать совсем другие слова, но впрочем, на это не хватает сил. Но я бы написал о том, как вас ненавидел, если бы не…       С нашей первой встречи прошло целых двенадцать лет в городе, который крадет юношеские мечты, взамен наполняя, таких как вы, горечью и страстью. Я помню вас совсем юным и наивным, mon étranger, добрым и открытым. Вы и остались таким, а меня уже давно что-то тянет ко дну, лишая последней радости в жизни, — музыки. Все это время меня гложет какая-то внутренняя болезнь души. Пока я ещё могу… пока обо мне ещё помнят, в моих силах закрепить за собой образ сластолюбивого музыканта. Мне не отмыться. Уже никогда. И яд скоро окажется в моём организме.       Знайте, что ваши страдания нельзя сравнивать с теми страданиями, которые были уготованы для нас… Мой друг, не жалейте об этом, не отчаивайтесь. Отпустите грех, что тяготеет вас. Мой мальчик, отпустите меня. В своей жизни я изувечил немало юношеских судеб, но не позволяйте мне, Бэку Рене, растоптать сейчас вас этими строками. Все ваши жертвы ради меня были напрасны. Разве вы не видите этого?       А помните, как однажды вы спустились ко мне, держа в руке розу, сорванную с балконной балюстрады? В тот день мы танцевали: вы смеялись и пели, а я по обычаю ворчал… О! Ваш голос. Признаться, это единственное, что я хотел бы услышать перед своей кончиной.       Если вы почувствуете от этого письма что-нибудь кроме боли, буду премного благодарен.       Прошу вас, милый мой, не оставайтесь один. Но и не забывайте, пожалуйста, моих глаз, моего лица в недалекой молодости. Вы обещали… клялись, что запомните меня таким: молодым и великолепным.       Дочитывая это письмо, вы наверняка зададитесь вопросом: любил ли я Вас хоть секунду своей бестолковой и скверной жизни? Боюсь, значение этого слова осталось мне не знакомо…       Mon étranger… Я так редко звал вас по имени, простите за это, если это обижало когда-то вас, но имейте смелость поверить — это стало для меня чем-то особенным в последние годы. И с первой нашей встречи и до сегодняшней минуты вы всего лишь мой знакомый незнакомец.       Я прощаюсь с вами, mon étranger. Помолитесь за меня. А впрочем… не надо.       К письму прикладываю законченные партитуры. Сыграйте, когда будет время. И своё кольцо, которое не стало для нас обручальным.       Всегда ваш maestro Бэк Рене ❞       … В его доме так пусто, темно и холодно. И я не знал, сколько потребовалось времени, чтобы дом, по которому он ходил, садился на излюбленную софу и трогал все вещи, так быстро умер изнутри. В ту ночь я не успел спасти его. Я опоздал и всё, что смог сделать — отчаянно целовать его мёртвые пальцы, упав на колени, пытаясь согреть их дыханием. Не стыдился и слёз перед женщиной, которая настойчиво не пускала меня в дом. Спокойно бледная и одновременно взволнованная она ждала внизу в гостиной и не пыталась помешать смерти мужа, будто знала о неминуемости его боли.       После той роковой ночи спустя пару лет Тэён вышла замуж второй раз — за скуластого датчанина с громкой походкой, который увёз её и повзрослевшего Кристофа на свою родину, оставив пустовать большое поместье.       Когда в то утро состоялась похоронная процессия, и я, изнеможённый, такой же безжизненный возвращался куда-то знакомыми дорогами по городу, то ноги привели меня к знакомому месту. Я остановился у той самой церкви с круглым цветастым витражом, утопающей в холодном тумане.       Помню, подолгу в темноте мне не удавалось поймать его терпкие губы. Как казалась невыносимой пыткой полная слепота, которая плавила разум и все больше распаляла желание поймать его и примкнуть к его устам. Помню, как он сдавался, когда я натыкался в темноте на самый краешек осторожно, еле касаясь, и понимал, что большего на свете мне не нужно. Тогда Бэк замирал в руках, пристыженный собственным чувством смятения, а я продолжал молиться о том, чтобы в этом мире больше никогда не нашлось бы свеч, которые снова подарили бы нам зрение…       — Рене, а я уже говорил, что вам пошёл бы парик? Такой, как у Моцарта, — смеясь, замечаю я в одно теплое весеннее утро, когда его разгоряченное ото сна тело со всклокоченными волосами прижимается к моему, и нас разделяет только шелест ткани моей рубашки.       — Вы говорили это тысячи раз! — протестует Бэк и, приподнимаясь, целует меня в шею поверх воротника рубашки, цепляясь за него пальцами. Я смеюсь и прижимаю его ближе к себе, добавляя что-то о лентах в волосах и его юной неугасающей красоте. И он почти верит, когда расстегивает пуговицы и ладонями забирается под рубашку, касаясь моей груди, проводя ими до плеч, но всё же как-то подозрительно щурится и выдыхает почти в губы: — Сегодня замечательное утро, mon étranger.       — Скажите, а где бы вы боялись проснуться?       — Там, где не будет вас, мой друг, — отвечает он.       — Я всё же знал, что в душе вы старый романтик!       Бэк чуть запрокидывает голову, поправляя волосы, но они всё равно щекочут меня, когда он касается носом моего носа. И минуты кажутся бесконечно длинными. Губы примыкают к его губам в недолгом настойчивом поцелуе, за которым следует череда мимолетных прикосновений и объятий поперек худых плеч.       — А ещё я заметил, вы никогда не зовёте меня по имени.       — У всех есть имена. И если я буду звать вас по имени, думаете, сможете стать для меня кем-то особенным?       Бэк откидывается спиной на мою грудь, а я примыкаю губами к теплому виску со словами, прозвучавшими по-особенному страстно и нежно:       — И всё же вам бы пошло подвязывать волосы лентой. Жаль, что вы не Моцарт.       — В который раз спешу разочаровать вас, мой друг, но и вы не Сальери.       — Думаете, всё же это он отравил Моцарта?       — Если только от любви, mon étranger. Если только от любви…       Пальцы, поднявшиеся к груди, невольно сжали тяжелое серебряное кольцо на той веревочке, где когда-то висел крест. Ветер небрежно трепал мои волосы, слёзы застилали глаза, а я продолжал стоять так долгое время, видя вдалеке призраки наших фигур у стен старой церкви.       Mon maestro, я не помню, сколько прошло времени, только знаю, что без вас постепенно и верно схожу с ума. Я верю даже сейчас, что вы где-то здесь, совсем рядом и сжимаете мою руку холодными пальцами. Пожалуйста, обнимите меня крепче. Ведь мне так безумно не хватает вас…

( Baekhyun ft. Chen - Really I Didn't Know )