By my side

      Я лежу на полу, не в силах пошевелиться. Кровь собирается в уголках разбитых губ и тонкой струйкой стекает по щеке, исчезая где-то в прядях волос, которые некогда были золотыми. Во рту тоже скопилась кровь, я сглатываю и морщусь от боли — проклятый ошейник глубоко впивается в напряженную кожу.       С потолка капает вода — капли разбиваются в сантиметре от моей головы, что страшно раздражает, однако, я не могу отодвинуться — любое движение отдается такой адской болью, что глаза на лоб лезут. Поэтому я просто неподвижно лежу на ледяном полу, следя за потёками воды на потолке, и думаю о том, как я, Рауль Эм, главный нейрокорректор, оказался в столь плачевном положении.       А началось все с того, что я взял Рики. Не то, чтобы этот монгрел мне нравился, но в нем определенно было нечто особенное. Пэты, как правило, сломленные существа, покорные до инертности и потому нестерпимо скучные. Конечно, их можно заставить вести себя так, словно они не хотят секса, но это будет лишь представление по приказу господина. Они не понимают, что значит «не хотеть». Впрочем, «хотеть» тоже.       А Рики… С ним все было не так. Даже спустя два года рабства он остался дик и непокорен, сопротивлялся до последнего, словно я его убивать собираюсь. Так разве удивительно, что, получив возможность позабавиться с такой редкой, если не сказать уникальной игрушкой, я не смог устоять?       А ведь парень вырывался, яростно и отчаянно, даже умудрился отвесить пощечину — мне, главному нейрокорректору, которому не всякий блонди перечить осмелится! Пэт-монгрел, подумать только…       Что ж, оно того стоило. Воспоминание о том, как я входил в него, врывался, преодолевая сопротивление, прижав мальчишку лицом к стене, еще долго наполняло мое тело сладкой истомой.       Конечно, трогать чужие вещи без разрешения — дурной тон, но не станут же два высокопоставленных блонди ссориться из-за игрушки, как малые дети! Грешно пользоваться таким интересным экземпляром в одиночку. Да и неужели этот монгрел настолько важен, что Первый Консул станет портить из-за него отношения? Черт, надо было с самого начала насторожиться, когда Минк привел парня ко мне и попросил заняться лично (вот я и занялся, хоть и не в том смысле). И ведь невдомек же было, что ради обычного, действительно ничего не значащего пэта глава Синдиката не стал бы просить Главного Нейрокорректора снизойти до уровня тривиальной медицины и самолично вправить зверюшке вывихнутую лапку! Нет, я с радостью (ну, ладно, без радости) согласился привести конечность монгрела в порядок. Мы остались одни в кабинете, в результате чего блистательный Рауль Эм валяется на полу отвратного подвала с кольцом пэта на члене.       Не подумайте, что я извращенец какой-нибудь. Мне просто хотелось чувств. Жизнь блонди, наполненная всеми благами, какие только может дать человечество, не содержит ни одной настоящей эмоции — лишь маскарад, изящное расшаркивание королей мира друг перед другом, подобострастное обожание остальных людей, тупая покорность пэтов…       Кхм. Что значит «какое отношение это имеет к изнасилованию Рики»? Ээээ… Да прямое! Я хотел увидеть хоть одно настоящее чувство, пусть даже ненависть, чтоб мне хоть раз в жизни пришлось чего-нибудь добиться, а не чтоб все стало по-моему, стоило только захотеть. За что боролся, на то, как говорится…       Это стало единственным удовольствием, за которое мне пришлось заплатить, причем, явно выше реальной стоимости.       Гнев Ясона был ужасен. Совершенно не представляю себе, как он умудрился это провернуть, но на меня повесили служебное преступление и отстранили от должности. Я думал, что на этом все и закончится, но нет — ярость господина Минка не была удовлетворена. В итоге меня убили. Не по-настоящему, но все поверили. А я оказался здесь — меня похитили и сделали пэтом. Не официально, конечно — такого кощунства не простили бы даже любимцу Юпитер. Но для всех Рауль Эм был мертв, покончил с собой, не вынеся потери работы, поэтому я не особенно рассчитывал, что меня станут искать. Кольцо, подвал, цепь, прикованная к трубе — и адью, господин главный нейрокорректор!       Ясон занимался моим обучением лично, и я был поражен, насколько беспросветна может быть жизнь пэта. Может, конечно, он и с Рики так обращается, но я со своими игрушками такого не творил никогда, и отнюдь не потому, что не хватало фантазии. Вообще, на цепи мне в голову начали забредать некоторые сомнения относительно гуманности такого явления, как пэт…       Звук шагов выводит меня из размышлений. Сердце сжимается. Шаги могут означать одно из двух…       «Только бы не Ясон, пожалуйста, только не Ясон, — почти вслух молюсь я, зная, что еще одного сеанса „обучения“ мое тело может не вынести. — Только не Ясон, только бы…»       Катце. Слава Богу. Просто свет в окошке.       Он склоняется надо мной, и его лицо с резкой чертой шрама (еще один ясоновский произвол) кажется мне ликом ангела. Подумать только, раньше я обращал на него не больше внимания, чем на мебель, а теперь жду его прихода, словно милости небесной. — Вам очень больно? — надо же, хоть кого-то это интересует. — Сможете встать? — Не уверен, — пытаюсь произнести я, но только снова захлебываюсь кровью. — Тс, не говорите! Лучше просто кивните или помотайте головой!       Я делаю последнее и чуть не лишаюсь сознания. — Так, понятно. Придется Вам помочь, — констатирует Катце, осторожно подсовывая мне руку под талию — я едва не кричу, когда он случайно задевает рану от кнута — и бережно приводя меня в более-менее сидячее положение, — Итак, приготовьтесь морально, вам придется поесть. — Смешно, — о, вернулась способность разговаривать (работает, видать, регенерация). — Ты это как себе представляешь? — Плохо, — признается Катце. — Но надо же что-то делать! Он не позволял Вас кормить три дня, в Вашем состоянии Вы долго не продержитесь! — Черт, можно подумать, я тебе тут из вредности сопротивляюсь! Мне говорить-то тяжело, не то, что есть! — Надо, — безапелляционно заявляет бывший фурнитур и подносит к моему рту новое орудие пыток — маленькую серебряную ложку. Я вижу его взгляд и понимаю, что сопротивление бесполезно.       Боль была такая, что слезы из глаз брызнули. И фиг с ним, с супом — долбаная ложка!       Одно прикосновение к израненным губам — и я захлебываюсь солоноватым бульоном, едва не теряя сознание. — Твою налево! — выдыхает Катце (хочу заметить, что большую часть своего нецензурного лексикона я нахватался именно у него, в то время как поводы для его употребления мне обычно поставляет Ясон). — Не могу, — сдаюсь я, — ложка слишком жесткая.       А бульон так аппетитно пахнет… — Что же делать? — рыжий выглядит таким обеспокоенным, что я бы улыбнулся, если б мог. — Видимо, придется лакать из миски, как животное, — содрогаюсь при этой мысли. — Нет! Только не Вы! — дилер поднимает миску и отхлебывает. Интересно, заче…       Раньше, чем я успеваю сформулировать по этому поводу гипотезу, он порывисто припадает к моему приоткрытому рту. Губы у него мягкие, теплые, почти не причиняющие боли… Рот наполняется умеренно горячим вкусным бульоном, я глотаю, ощущая, как по телу разливается приятное тепло. Видимо, такова природа фурнитуров — они просто не могут не заботиться о блонди.       Снова поцелуй — снова глоток живительной влаги…       Неожиданно для себя я осознаю, что уже просто целую Катце — осторожно, с горьковатым, но приятным оттенком боли… То ли от желания, то ли из благодарности… Сомневаюсь в своей способности испытывать в тот момент желание, но и благодарность — чувство для блонди совсем не свойственное, поверьте мне, как нейрокорректору.       Как бы там ни было, я без всякой причины целую его, и мне становится ощутимо легче, словно часть моей боли и унижения растворяется в нем, и я снова возвращаюсь к блаженному чувству безопасности, которое не то, что не ценил — попросту не замечал всю свою жизнь… — Очаровательно, — звучит насмешливый голос, и мы с Катце чуть ли отпрыгиваем друг от друга. — Просто очаровательно.