By my side

      Я валяюсь на диване, читая одну из раритетных бумажных книг на наспех выученном языке, одном из террианских, кажется… Не люблю делать одно и то же несколько раз, но именно этот том снова и снова притягивает мое внимание — я знаю его наизусть, до последней буквы, но нахожу какое-то нелогичное удовольствие в том, чтобы брать в руки эту небольшую книжицу и заново прочитывать, иногда даже вслух, ритмичные строки, пробуждающие внутри какое-то смутно-приятное, томное ощущение, для которого в моем рациональном словарном запасе просто не было названия.       — «Ты знать не можешь, как тебя люблю я,       Ты спишь во мне спокойно и устало.       Среди змеиных отзвуков металла       Тебя я прячу, плача и целуя», — зачитываю я один из любимых отрывков.       Вдруг пиликает система безопасности, тут же захлебнувшись на полузвуке, когда признает хозяина. Я вскакиваю было с дивана, но спохватываюсь и принимаю прежнюю безмятежную позу — не стоит Катце думать, будто я жду его, как преданный пэт. Хотя, признаться, сидел, как на иголках — ведь именно в этот день, спустя неделю после нашего побега, рыжий должен был принести мою новую регистрацию. Не думайте, я волновался не столько за свой драгоценный «мультипаспорт», как по неясной причине называл документы мой монгрельский друг, сколько за него самого — Ясон раздумывал всего день, прежде чем объявить его в розыск с диагнозом «контрабанда, мошенничество в особо крупных размерах, нападение на Первого Консула, антиправительственная деятельность», в связи с чем разрешалось пристрелить его на месте или же получить весьма заманчивую награду за доставку живьем. Было бы очень жаль подставить человека, спасшего мне жизнь. Конечно, Катце доселе неплохо справлялся — не ожидал даже, что его влияние в монгреллской среде столь велико. Однако в любой, даже самой преданной, группировке может отыскаться крыса, охочая до денег. Поэтому, когда я понял, что рыжий вернулся, мое сердце радостно заколотилось.       Звон ключа, тонкий скрип металлической двери, шаги в прихожей — и вот он, бледный, рыжеволосый, красивый, непроницаемо серьезный…       — Как все прошло? — нейтрально интересуюсь я, глядя поверх книги. Ну, улыбнись ты хоть, в конце концов!       — Поздравляю Вас с получением статуса гражданина Мидаса, господин Грегуар Андо! — церемонно заявляет бывший фурнитур, демонстрируя мой новый регистрационный чип в прозрачной пластиковой коробочке. — Здорово! А поблагозвучнее имени не нашлось?       Катце закатывает глаза. — Помните, три дня назад я Вас спрашивал, какие имена Вам больше всего нравятся? — осведомляется рыжий. — Куда Вы меня послали?       Я слегка краснею. Ну, он тоже нашел, когда спрашивать — я как раз проходил тур в новой компьютерной игре, на которые сам же меня и подсадил. — Вы не расстраивайтесь — у меня еще краше название, — усмехается Катце, приземляясь рядом со мной. — Я — Гектор Андо, Ваш старший брат. — Эй, а почему старший? — возмущаюсь я, пытаясь отобрать свой чип с целью изучения. -Потому, что я так сказал! — отзывается монгрел, отводя руку с драгоценной игрушкой. — Дай посмотреть! — приказываю я, раздражаясь. — Сломаете, как всю технику в моей квартире! А новый делать некогда! — дилер откидывается на спинку дивана, еще дальше отодвинув от меня пластиковую коробочку. — Ничего я не ломал! — возмущаюсь я. Совершенно справедливо, между прочим! — А кто сломал молоток, пытаясь починить дверь кладовки?       Все, ты нарвался. Я кидаюсь на Катце, вдавив его в диван, навалившись всем телом и поймав тонкие запястья. — Это нападение на гражданина! — со смехом говорит рыжий, весьма условно пытаясь вырваться. Совсем мальчишка, когда улыбается… Светлая, гладкая кожа, искорки в глазах… Только шрам напоминает о трудном прошлом — свел бы ты его и забыл навсегда. — Да какой ты, к чертям, гражданин, — шепчу я и припадаю к его бледным твердым губам. Катце поначалу дергается от неожиданности, но моментально спохватывается и подается мне навстречу. Это меня удивляет — за прошедшие дни я не раз пытался вернуться к тому, что мы начали в квартире Ясона, но дилер каждый раз элегантно ускользал, не отказываясь напрямую, но и не позволяя мне продолжать.       Целую все глубже, настойчивей, он поддается, отвечает. Я чувствую привкус табака, я чувствую странное дежа вю, словно все это уже было прежде, но не могу сконцентрироваться на этом ощущении — мои мысли уже внизу, мои желания — под его одеждой… Я тяну к себе его запястье, касаюсь губами, чувствую пульсацию — пальцы разжимаются, коробка с немелодичным шорохом летит на ковер, но мне это уже не интересно. Вторая моя рука ныряет под его футболку, по рельефному животу, срывая ненужную ткань… — Нет, стойте, — шепчет Катце не слишком уверенно. Я поднимаю взгляд от тонкой кожи его руки, только сейчас заметив, что пальцы слегка дрожат. — Не делайте этого. — Ты не хочешь? — озадачиваюсь я. Все тело рыжего буквально кричит об обратном. — Я… Я-то хочу. Вы себе не представляете, как сильно, — он едва заметно краснеет, — но я не хочу, чтобы Вы делали это из благодарности.       Ой, Катце, какой же ты дурак… Ты себя видел в зеркале? Ты же приманка, соблазн, совершенно невозможно тебя не захотеть. Черт, подумать только — еще пару недель назад мне бы и в голову не пришло рассматривать его в качестве сексуального объекта, а теперь не пойму, как мог не замечать такой очевидной вещи. — Блонди ничего не делают из благодарности, — шепчу я, снова впиваясь в его губы, и чувствую, что он верит мне. Его освободившиеся руки скользят под моей рубашкой по шрамам, которые оставил Ясон — я осознаю, что их уже не изгладить, они навсегда со мной, я никогда больше не стану идеальным блонди, но это удивительно мало волнует меня. Катце, не отрываясь от моих губ, обводит чуткими длинными пальцами все эти выпуклые линии, покрывающие спину. Мне немного больно, но будь я проклят, если это не возбуждает. Мы наскоро освобождаем друг друга от одежды — напряжение уже давно висело в воздухе, и мы двигаемся слаженно, словно репетировали. Он ничего нового не увидит — как-никак, полгода лицезрел мою наготу, а вот мне есть на что посмотреть. На его белую ровную кожу, совершенно лишенную волос, на слегка выступающие ключицы, ребра и гребни подвздошных костей, на развитые мускулы длинных рук и ног, созданных, чтобы обхватывать бедра любовника… На превосходный результат восстановительной операции, напрягшийся до предела из-за моей близости…       Признаться, я немного расстроен, самую капельку. Конечно, совершенно очевидно, что, получив свободу и доступ к деньгам, Катце восстановил свою целостность, я бы так же поступил на его месте… Но мне всегда нравилась чистая, стерильная бесполость фурнитуров. Это так экзотично и привлекательно… Но потом я представил себе, что не смог бы доставить Катце ответного удовольствия, и это показалось мне крайне обидным и неприятным, хотя прежде меня никогда не заботили ощущения фурнитуров, с которыми я спал.       Я целую и ласкаю Катце везде, где только могу дотянуться, он отзывается всем телом, меня охватывает странное чувство, что мы вместе уже давно — словно я касался уже этой кожи, впивался в эти губы, зарывался пальцами в эти чудные волосы… Я буквально дрожу от нетерпения, желания взять его немедленно, но обещаю себе не торопиться и не быть грубым.       Мне неожиданно приходит в голову спросить: — Катце, а ты раньше…       Он смотрит на меня с удивлением и даже какой-то обидой, а потом, опустив глаза, кивает. Я вижу, что вопрос ему крайне неприятен, но ума не приложу, с чем это может быть связано. Поэтому я покрываю его шею и губы поцелуями, настойчиво ласкаю его внизу, заставляя забыть обо всем, тянуться мне навстречу, желать продолжения… Но эта власть действует и в обратном направлении. Его пальцы в моих волосах, на моем лице, по шее, по животу, ниже — и вот я уже не помню, о чем думал секунду назад; его рука лишь капельку усиливает нажим — и вот я уже забываю, как дышать.       Не прерывая поцелуев, он ныряет рукой меж подушек дивана и извлекает оттуда маленькую бутылочку лубриканта. Вот ведь запасливый сукин сын! В жизни не поверю, что она там случайно оказалась!       Я изымаю трофей и тщательно смазываю себя — почему-то меня вдруг заботит, чтобы ему не было больно, когда я войду.       У меня внутри все заходится от предвкушения, Катце подается навстречу, и мы, наконец, соединяемся. Не только внизу — руками, губами, всей кожей… Это потрясающее единение освещает меня изнутри вспышкой молнии, стирая весь прошлый опыт, кажущийся сейчас таким пустым и отвратительным, состоящим из каких-то бессмысленных похотливых телодвижений. Я словно прихожу в сознание, понимаю, зачем, на самом деле, это должно делаться.       Мы двигаемся, поймав общий ритм, сначала томно медленный, но все нарастающий. Катце отстраняется от моих губ, выдыхая еле слышный стон, запрокидывает голову, подставляя мне чудесную шею — я с готовностью впиваюсь в приманку, наслаждаясь запахом его кожи. Я до поры позволяю ему задавать темп, но вскоре стену контроля сносит оглушительной волной возбуждения, и я энергичными толчками погружаюсь в него на всю длину, заставляя вскрикивать и впиваться ногтями в мою спину, что добавляет к Ясонову творчеству несколько новых царапин.       Его пальцы ныряют в мои волосы, он довольно грубо отрывает меня от своей шеи и впивается в губы почти так же глубоко и страстно, как я беру его. Наше напряжение нарастает, я начинаю ласкать его внизу, чувствуя, как все тело отзывается. Я хочу его еще сильнее, хотя уже обладаю, я просто теряю голову, хотя не верил прежде, что вообще способен ее потерять. Мы все ускоряемся, задыхаясь, захлебываясь поцелуями, пьянея от близости — и это, наконец, происходит. Оргазм накрывает нас оглушительной волной — его немного раньше, чем меня, но я вскоре догоняю. Мы выгибаемся зеркально, мы сливаемся в одно, и я сознаю, что за всю свою жизнь не испытывал ничего, даже приблизительно похожего. Этому особому чувству нет названия и объяснения в моей голове, но оно захватывает все мое существо. Я впервые ощущаю, что больше не один в этом мире.