By my side

      Я задумчиво перебираю свои волосы. Они слегка переливаются на солнце — золотые, волнистые, мягкие… Я пропускаю их между пальцев, стараясь запомнить ощущение, и замечаю, что Катце тоже пристально их разглядывает. — Не могу представить, — сдается он. — Нечего представлять, — обрываю я и выпускаю прядь из рук, — сейчас все увидишь. Приступай. — Неужели не жалко, — в который раз начинает рыжий.       Но на этот раз я не позволяю: — Жалко. Но придется. Ты не хуже меня знаешь, что это необходимо.       На самом деле у меня все внутри сжимается при этой мысли. Отрезать волосы — все равно, что лишиться конечности. Но я слишком долго просидел в четырех стенах — и жалкие сантименты не помешают мне выйти. — Давай, — командую я. Раздается первый щелчок ножниц. Мне хочется зажмуриться, не думать об этом, но я заставляю себя смотреть — следить в зеркале за каждой упавшей прядью. Я больше не имею права на слабость.       Одна, другая, третья — упав на пол, они начинают выглядеть такими мертвыми и неинтересными…       Я начинаю осознавать всю необратимость произошедшей перемены. Осознавать, что не вернусь в Танагуру, не увижу больше лабораторий, у меня не будет больше фурнитуров и высокопоставленной должности… Не будет вечерних бесед с Ясоном за бокалом вина, наших медленных вечеров, порой переходивших в ночные загулы…       А потом вспоминаю, как в первый день моей свободы я корчился на кухне, пытаясь удержать внутри тот скудный ужин, который позволил мне съесть Катце. Как изголодавшееся тело требовало проглотить все разом, как я буквально заставлял себя не спешить, но даже полужидкая пища не желала приживаться в организме, хотя я пытался. Бог свидетель, пытался изо всех сил. Я должен был умереть в том подвале, я уже практически был мертвецом, мертвым не нужна еда… Но все изменилось, и вместо меня в подвале умер мой лучший друг. Того Ясона, которого я знал и любил, больше нет. Осталась только мразь в консульском кресле, от которой я мечтаю убраться как можно дальше.       Волосы падают — прядь за прядью, и я ловлю себя на мысли, что даже не хочу мстить Ясону. Эта задница сама себе отомстила — вряд ли он когда-нибудь найдет собеседника, равного мне. Пусть теперь общается всю жизнь со своим Рики и павлинами вроде Лагата или Орфея Зави — хуже наказания так сразу и не придумаешь.       А я просто хочу, чтобы все закончилось. Я хочу лишиться своих волос — уничтожить каждый сантиметр, на который они выросли за время, пока я был в подвале. Правда, для этого пришлось бы побриться налысо — волосы ведь растут от корней, но это было бы слишком радикально.       Вскоре от моих волос остается совсем немного, они даже короче, чем у Катце. Я наблюдаю, как он подравнивает концы, наносит моментальную краску (никогда бы не подумал, что воспользуюсь этой гадостью для пэтов), сушит мои волосы… Я с каждой минутой становлюсь все меньше похож на себя, я не узнаю себя в зеркале. В этом странном исхудавшем человеке с впалыми щеками и острыми скулами, коротко стриженом, черноволосом и бледном никто бы не угадал великолепного Рауля Эма, слывшего когда-то самым красивым из блонди. Черт, да я бы и сам не угадал. — Не так уж плохо, — замечает Катце, выводя меня из ступора. — Плохо, — констатирую я, запуская руки в волосы, ставшие вдруг такими жесткими. — Я похож на монгрела. Вряд ли я скоро снова стану красивым. — Ты красивый, — произносит рыжий, положив ладони мне на плечи. — Ты сейчас красивее, чем когда бы то ни было. — Я все про тебя понял. Тебе монгрелы нравятся! — Мне нравятся живые, — он целует шрам на моей шее, и меня пробирает дрожь. Дурные мысли тут же начинают уходить на задний план, уступая место куда более примитивным вещам. Вот ведь наглый манипулятор! — Ясон когда-нибудь поплатится за это, — твердо произношу я, накрывая его руки своими. — Рано или поздно.