Следы на снегу

— Донни… — Майки протянул гению бутылку воды, старательно отводя глаза. Донателло принял ее, кивнув в знак благодарности, сделал один крошечный глоток, едва губы смочить, и вернул обратно. — Отдай Рафу, как в себя придет, и попей сам, — посоветовал он и сел, привалившись спиной к решетке, чтобы брат не видел его лица. Только после этого гений позволил себе несколько раз сморгнуть, чтобы из уголков глаз выползла жидкость, туманившая взгляд, и впиталась в маску. Ему было очень жаль бешеного брата, валявшегося сейчас в полубессознательном состоянии, а помочь было уже невозможно. Жаль было совершенно потерянного Майки, которого надо бы притянуть к себе сквозь эти холодные прутья и крепко-крепко обнять, на что совершенно не было сил. Жаль Лео, все еще стоявшего около решетки на коленях, словно он никак не мог понять, что сам только что сделал… И было страшно. Гений только в этот момент понял, что на самом деле их жизни зависят от совершенно непредсказуемого человека. То есть он это понимал с самого первого мига, как открыл глаза в клетке с детонатором на шее, но вот такое острое и колкое осознание навалилось только сейчас. Любого из них могут убить в любую минуту, и для этого не нужен будет повод, для этого не будет причин, оправданного или неоправданного риска, даже «во имя цели» не будет. Просто секундное настроение тех, в чьей они власти… За спиной послышалось тяжелое сопение и глухой короткий удар, с которым переворачивается большое тело. — Твою же… мать… — просипел Рафаэль, и гений не смог удержаться от горькой улыбки.  — Твою мать! Уже более внятно, но все так же надсадно и хрипло. — Раф, — гений откинул голову на решетку и закрыл глаза, предчувствуя бурю. — Не насилуй глотку понапрасну. Выпей водички и полежи лучше. Тебя не тошнит? — Ща проблююсь, если еще хоть минуту буду смотреть на эту статую вселенского горя у решетки и не двину ему по зубам. Донни слабо кивнул, словно соглашаясь со своими мыслями. Во всяком случае, Рафаэль точно не умирает. Хотя он, наверное, и подыхая, обложит их лидера матом напоследок. Бешеный ниндзя сел, с трудом привалившись спиной к стене, и скривился. Его и в самом деле мутило, а в голове плавали клочья невнятного тумана из кусков мыслей, мата в адрес Лео, крайне поганого настроения и снова мата, помноженного на острую ломкую боль в висках. Он поймал бутылку, которую толкнул в его сторону Майки, отсалютовал ей, подмигнув брату, и приложился к горлышку, тут же окрасив воду в розоватый цвет. — Вот дерьмо, — прохрипел Раф, чуть не подавившись водой. — Простите, парни. — Ничего, брат, — Микеланджело подобрался вплотную к решетке и попробовал дотянуться до него, чтобы погладить по плечу. — Все хорошо. Дотронуться он смог только кончиками пальцев, но и этого было вполне достаточно, чтобы Рафаэль ответил короткой скалящейся усмешкой. В сочетании с окровавленными зубами это выглядело не очень приветливо, но Майки не стал заострять на этом внимания. Молчание было довольно тягостным, учитывая, что после поступка Леонардо никто из братьев толком не знал, как начать разговор. Даже неуемный шутник Микеланджело понимал, что просто шуткой тут атмосферу не разрядишь, это не рядовая оплошность и не промашка, за которую хватит подзатыльника. Рафаэль с трудом перекатился по полу и оказался около решетки. Он минуту пристально всматривался в лицо своего старшего брата, а потом взял его за хвосты маски и приложил головой об стальной прут. — Какого хера ты это сделал, Лео? — прошипел он. — Какого хера?! Леонардо даже не дернулся от удара, только чуть прищурил глаза, продолжая смотреть в пол. — Он бы убил тебя. Раф с коротким рыком дернул лидера за подбородок, заставляя встретиться взглядами. — Лучше бы убил! — сиплым надсадным выдохом бросил он в лицо старшему брату. — Ты что-то о чести и гордости тут задвигал? О семье?! О том, что мы не станем служить Шреддеру?! Что Караи даже слова от тебя не дождется?! — Раф, — Лео перехватил его руку и осторожно разомкнул захват. — Ляг лучше и отдохни немного. Тебе здорово досталось… Удар тыльной стороной ладони по губам оборвал его слова. — Заткнись! — глаза Рафаэля загорелись, как у голодного хищника. — Мне досталось больше, чем ты думаешь! Неземное счастье лицезреть своего родного брата и лидера унижающимся перед Шреддером! Ты не только свою гордость с дерьмом смешал, ты нас всех в него окунул по самые уши! Кто тебе дал это право?! Лео молча отвел глаза и не ответил. Объяснять Рафаэлю что-то сейчас бесполезно и понять его тоже можно… Лео понимал. Донни поймет Леонардо, а не бешеного брата, а Раф… ему очень больно сейчас, и он к этому совсем не привык. Он умеет терпеть физическую боль, как мало кто еще на этой планете, но его душа взрывается огненным смерчем на любую попытку воткнуть в нее иглу. Он поэтому такой черствый и злой внешне, чтобы никто не посмел тронуть то, что у него внутри… — Какого хрена ты теперь-то молчишь?! — второй удар разбил губу. — Для меня не найдется хоть капли твоего бесценного красноречия? Все потратил, ползая перед Шреддером на коленях?! Раф еще раз хорошенько встряхнул брата за шею и слегка придушил. — Ты попросил заткнуться, — Лео смотрел в сторону. — Что ты хочешь услышать? Рафаэль секунду смотрел на него очень странным взглядом, а потом оттолкнул и отвернулся. — В общем-то, я и так все услышал, — бросил он через плечо. — Побереги извинения для своего Господина. Он отошел к противоположной стене, потирая бок, болезненно сморщился и улегся на пол, пытаясь хоть как-то остановить кружение в голове и приноровиться к новой боли. А она была просто невыносимой. Стоило закрыть глаза, и перед ними снова возникала эта до тошноты мерзкая картинка. Его брат… его родной брат, тот, кем он восхищался, кого не могли сломать ничем абсолютно. Такой сильный, такой спокойный… его брат опускается на колени перед врагом и отводит глаза, словно признавая поражение… просит… умоляет этого ублюдка-Шреддера… До хруста стиснув зубы, Раф заставил себя дышать ровно, чтобы наружу не прорвался отчаянный хриплый вой бессилия и удушливой тоски. Донни настороженно вслушивался в их диалог, по-прежнему сидя спиной, и понимал, что вмешиваться сейчас нельзя. Хотя хотелось наорать на Рафаэля за его слова, наорать на Лео за эти односложно-пустые фразы, наорать на весь свет и выбросить из себя больной стыд за поступок старшего брата и унизительную жалость к нему, вынуждавшую болезненно смаргивать, чтобы наружу не потекли холодные и горькие, как винный уксус, слезы.

***

Караи не знала, сможет ли уснуть в эту ночь и найти в себе хоть каплю покоя. Она хотела походить на отца с его ледяным абсолютно равнодушным взглядом на весь мир. Почти никому не дано было узнать, что за страсти и стихии скрыты под внешне невозмутимой оболочкой Главы Клана Фут. Мастер ни единым словом не упрекнул ее за произошедшее в подвале, только смотрел горько и холодно, словно лишний раз убедившись в своей правоте. Она не годилась на роль лидера, не отвечала его надеждам, и это ранило часто колотившееся сердце в груди девушки. Сегодня ночью Шреддер уезжал в Японию. Что уж отец хотел там получить от полоумного ученого, она не знала, но вот его слова о старшем брате и новом лидере для клана растравили рану в душе до того, что хотелось выть и кидаться на стены. Она разочаровала его. Опять! Снова подвела, снова не смогла достичь цели! Снова проклятые черепахи, портившие жизнь одним фактом своего существования, обыграли ее. Перед глазами снова и снова вставал насмешливый золотой взгляд черепашки в фиолетовой маске и совершенно непрошибаемый лед бирюзовых глаз их лидера. «Леонардо…» Ненавистное до сведенных челюстей имя! Ненавистная черепаха! Вся целиком, от своей мерзкой зеленой кожи и уродливого панциря до вот этого самого взгляда! Караи не хотела знать их имен. Намеренно забывала их, но Мастер снова и снова тыкал в них носом, произнося с восхищением, гневом, ненавистью и восторгом. Она не хотела ничего о них знать вообще. Пусть бы они исчезли, сдохли в своей вонючей канализации и никогда не выползали на свет! Отвратительные ошибки природы, одна из которых по замыслу отца вот-вот займет ее место в жизни. Девушка перевернулась на кровати и сжала голову руками. Отец будет восхищаться этим уродом, советоваться с ним и доверять гораздо больше, чем ей! Даже вчерашняя игра в шахматы, где он потерпел такое сокрушительное поражение, вызвала у него больше восторга, чем отчаянная попытка дочери поставить на место зарвавшегося мутанта. Что же будет, когда один из них окажется во главе клана? Что ее ждет? Забвение? Участь послушной марионетки и редкие минуты стражи у дверей, когда отец позволит быть хоть чуть ближе к нему? Злые слезы сами собой наворачивались на глаза, хотя она снова и снова стирала их ладонями, стыдясь этого проявления собственной слабости. Шреддера восхищала любовь и преданность Леонардо своей семье до того, что у Караи отказывал разум, а внутри скручивалась тугой пружиной едкая обида и ненависть, потому что ее любовь не казалась ему чем-то невероятным и достойным внимания. Обыденная и серая, принятая им как что-то само собой разумеющееся. «Я бы эту любовь твою тебе в глотку затолкала и заставила подавиться ею! — девушка резко села на кровати, вцепившись в волосы. — Я тебя сломаю! Растопчу! Я докажу, что ты ничего не стоишь и вся эта хваленая выдержка и любовь не более, чем показуха! Ну, не может быть у тупой черепахи сердце больше и сильнее, чем у человека! Старая крыса научила их книжным истинам, но животное не способно осознать всю глубину таких понятий, как честь, любовь и верность! И я докажу это отцу! Он выберет меня, а ты отправишься в прошлое, нелепый союз природы и человеческого разума!» Она медленно встала и направилась прочь из комнаты.

***

Когда открылась дверь его клетки, Лео даже головы не поднял, продолжая сидеть, прислонившись спиной к стене. Братья спали, свернувшись клубками, и лидера это радовало. Можно открыть глаза в темноте, где не видно, что в них плещется, и просто спокойно подумать. От себя было так противно, что впору удавиться. Леонардо не раз склонял голову перед своим Учителем, отцом и Мастером. Он уважал Сплинтера до глубины души и не видел ничего зазорного в том, чтобы поклониться его мудрости, силе и знаниям. Он любил отца. Но вот так, как прошедшим днем… Валяться в ногах у своего смертельного врага и выпрашивать его милость… Лео поднял голову, вслушиваясь в шаги на лестнице. «Ты сам это выбрал, — невесело усмехнулся он. — Мог бы и дальше молчать и смотреть на происходящее. Раф бы скорее умер, чем отступил хоть на шаг. Он бы тебя понял и даже поддержал. Ты же знаешь, что будет дальше, лучше, чем они. Сколько ты продержишься, когда Шреддер решит убить Майки или Донни? Будешь смотреть и платить их жизнями за свои убеждения или снова и снова унижаться, падая все ниже?» Лео разомкнул пальцы и всмотрелся в свои ладони. «Дело не в моих убеждениях. Я знаю точно, что братья не простят мне, если я стану послушной игрушкой нашего врага и потащу их за собой, они лучше погибнут. Пока на весах лежит лишь моя жизнь и моя гордость — бояться нечего».  — Здравствуй, Бесстрашный! Лео поднял глаза и едва моргнул веками в ответном приветствии. Караи присела перед ним на корточки, задумчиво наматывая на палец прядь своих волос. — Отец сказал, что ты станешь достойным преемником ему и хорошим старшим братом мне. Он выбрал тебя, рассказав, как ты любишь свою семью, как умеешь их защищать и беречь… Леонардо смотрел на девушку ничего не выражающим взглядом, как на пустое место, но Караи это, казалось, не смутило. — Я хочу увидеть эту твою любовь своими глазами, — после долгого молчания сказала она. — Мастер уехал, и ваши жизни в моих руках. Она пододвинулась чуть поближе, до рези в глазах всматриваясь в синюю радужку и пытаясь отыскать в ней хоть проблеск эмоций или заинтересованности. — Хочешь, я отдам эти жизни в твои ладони, и ты выберешь для них ту участь, которую сочтешь нужной… брат?

***

Рафаэль не спал. Он лежал, открыв глаза, и бездумно пялился в темноту, пытаясь отыскать внутри себя хоть одну клеточку тела, которая бы не болела и не требовала от него немедленно извиниться перед старшим братом за свои слова. Но упрямство и гнев застилали разум всякий раз, как только Раф набирал в легкие воздуха, чтобы заговорить. Ему было противно до того, что к горлу подступала тошнота и рот заполнялся едким вкусом желчи. Тошнило от старшего, тошнило от себя самого… — Здравствуй, Бесстрашный! Раф напрягся, как струна. Караи приперлась среди ночи побеседовать с его братом?! Плохой знак, учитывая, что итоги разговора ее отца наверняка ей уже известны. Не Шреддер ли прислал дочку закончить начатое?.. — …Мастер уехал, и ваши жизни в моих руках. Так. Еще хуже. Если эта стерва сейчас начнет ломать лидера своими угрозами и вынудит валяться в ногах уже у нее, то этого Рафаэль просто не выдержит. Он сломает клетку и убьет Лео сам, если тот только вздумает еще раз унижаться… — Хочешь, я отдам эти жизни в твои ладони? Молчание. Раф почувствовал, что тело покрывается липким холодным потом от накатившего адреналина. Что это за ловушка? Что за игра?

***

— Они такие завораживающие, — Караи тронула руку Леонардо, лежавшую у него на колене, и прочертила пальцами линию жизни. — Три ярких горящих сердца, что лежат в моей ладони. Заманчиво… Как ими распорядиться, брат мой? Лео продолжал смотреть мимо девушки, а на лице не дрогнул ни один мускул, словно она вообще не с ним говорила. — Возьмешь их? Я клянусь тебе жизнью отца, что ничего не попрошу взамен. Мне просто хочется понять, насколько сильно ты любишь свою семью и будешь ли так же преданно любить мою.

***

Рафаэль вцепился зубами в костяшки пальцев, чтобы не заорать и ничем не выдать, что он слышит этот разговор. «Дыши ровно! Дыши ровно!» Что затеяла эта тварь?! Лео, только не вздумай ни на что соглашаться!!! Сиди себе и медитируй на стенку! Он кожей ощутил кивок брата и чуть не заскулил в голос. — Я сейчас вернусь, Бесстрашный, и отдам тебе эти жизни.

***

Караи поднялась, а Леонардо так и не оторвал глаз от стены. Когда она вышла, он выдохнул чуть громче, чем до этого, и бросил взгляд на свою ладонь, по которой девушка до этого водила пальцами. Шреддер серьезно считает, что сможет хоть кого-то из них загнать в свой клан и заставить служить себе? Да он безумец! Преданность — это то чувство, которое отдают добровольно в открытую ладонь выбранного тобой человека. Ее нельзя купить или выторговать, нельзя принудить верить, нельзя заставить любить. Чего бы Караи ни добивалась этим разговором, это не получится, хотя слова о сердцах братьев заставили нервы натянуться, как струны на арфе, и задрожать таким же высоким звоном. — Вот и я. Снова скрип открытой решетки. Лео чуть прищурился, увидев, что девушка притащила жаровенку с благовониями, на которой едва трепыхался слабый костерок. Она снова села напротив лидера и улыбнулась ему ласково и открыто. — Здесь никого нет, кроме нас с тобой. Твои братья спят, и это останется нашей маленькой тайной. Покажи мне силу твоей любви. Она взяла тонкие щипцы и выловила из костерка большой рдеющий уголь. — Горящее сердце… Возьмешь? Но смотри, если оно упадет на пол, то замолчит навсегда. Лео перевел на нее глаза и минуту пристально смотрел на красивое чистое лицо. — А если не упадет? — тихо спросил он. — То будет стучать, пока старость его не остановит, — Караи улыбнулась. — Клянусь тебе, что ни я, ни мой клан не причиним ему вреда. Лео прикрыл глаза, молясь, чтобы в темноте подвала она не увидела выступивший на висках пот, и протянул ладонь. — Их три, горящих и дорогих мне сердца. Караи улыбнулась и разжала щипцы. — Как скажешь. Уголь упал в подставленную ладонь и тихо зашипел, алея пробегавшими по нему огненными всполохами. Лео стиснул зубы и проглотил первый невольный хрип. Это начало… Это Рафаэль… Уголек Майки ляжет в ладонь чуть горячее, но он будет не рдеть этим гневным и злым красным по самому краю, он будет желтый, как лучи солнца, и такой же жгучий, как если принять в руки светило. Донателло… большой и на вид почти черный. Липкая надежда, что уже остывший… но нет… из разлома лиловым языком выныривает крошечная голова Саламандры, и она начинает свой танец на уже обожженных ладонях, вгрызаясь в них невидимыми зубами, проникая самой сутью боли до костей. У боли есть форма и запах, свой цвет… У нее звук тихого хруста, с каким крошатся стиснутые зубы, отвратительный запах горелого мяса и цвет кровавых вспышек перед глазами. Значит, ее можно разложить в своем сознании на кусочки, как паззл, и собрать в иной порядок. У боли голос Рафа, кричащего свои обвинения не потому, что он на самом деле ненавидит своего лидера до помутнения сознания, а потому что он боится его потерять и не умеет выразить это иначе, это просто такая любовь… Она жжет и режет, но никогда не убьет и не навредит серьезно. Она закроет от всего мира. У боли запах смешного одеколона, который так любит солнечное утро их семьи. Этот запах бьет в ноздри своей неестественностью, но всегда вызывает ассоциацию с улыбкой и готовностью небрежно махнуть рукой на любую мораль. Это любовь так пахнет, когда ты замкнулся в себе и никто не может докричаться до тебя. У боли цвет расплавленного медового взгляда, полного безмятежности и знаний, что живут в нем, как касатки в Адриатике. Это цвет любви. Она горит янтарем на каком-то далеком северном озере, название которого помнит, конечно же, только Донни. Он и показал этот янтарь Лео, притащив в додзё и вырвав лидера из медитации.

***

Раф учуял запах пронзительной боли и горящей кожи до того, как понял, что происходит. Челюсть сжалась с такой силой, что он прокусил себе костяшки, и в рот потекла кровь. Тихое шипение, с каким огонь опаляет кожу, было едва различимым, но в сочетании с запахом сказало больше, чем могли бы слова Караи. «Лео!!» Орать хотелось в голос, и притом очень громко, но Рафаэль не мог позволить себе даже секундной дрожи. «Дыши ровно! Дыши ровно! Дыши!!»

***

Лео смотрел на Караи, удерживая в ладонях три красных, переливающихся загадочными сполохами угля, и даже улыбнулся ей, словно благодаря за причиненную боль. Девушка опустила глаза. Нет, они не железные, и нет ничего необычного или сверхпрочного в их коже. Так же шипит и сворачивается, обнажая обгорающее мясо. Что дает им такую силу?.. Она однажды пробовала такую тренировку на выдержку и выронила уголь через несколько секунд, не удержавшись от короткого крика. Лео молчал, глядя остановившимися глазами в лицо девушке, и только струившийся по лицу пот говорил о его состоянии. Спустя минуту его начало потряхивать, но он по-прежнему молчал и бережно держал угли в руках. — Неужели ты не хочешь закричать? — едва цедя слова, спросила Караи. Ну, хоть звук, хоть стон! Хоть что-то, что докажет ей, что он ничем не лучше и это просто бравада…

***

— Братья спят. Зачем будить… устали… Рафаэль тихо сглотнул кровь вперемешку со слезами и еще сильнее впился зубами в костяшки, прогрызая их до мяса и сухожилий. Он уже все понял. Понял, что происходило у него за спиной, и его начало трясти. Пришлось чудовищным усилием воли расслабить сведенные судорогой мышцы и лежать неподвижно. Караи не должна узнать, иначе еще что похуже вытворит. — Может, обнимешь их, если они так дороги тебе? Только не урони. Рафу казалось, что его распяли над пропастью. Привязали за руки и рвут в разные стороны, потому что одна его часть готова была заорать благим матом, а вторая спорила с ней, дергая в свою сторону. «Лео! Бросай их! Я-то знаю, что это такое… Бросай!» «Только уголек Майки не роняй, и Донни тоже. Мой бросай! Он же самый горячий. Это я наговорил тебе хрен знает чего про эту гордость и прочую чушь… брось его… не мучайся ради меня, я этого не стою!» К запаху обгорающего мяса прибавился удушливый и едкий горелого хитина.

***

Караи до крови закусила губу, молча принимая бесконечное ожидание. Черепаха не бросала угли, против ее ожидания, не просила и даже не скулила. Сидела себе, сложив ноги в позу лотоса, и бережно прижимала к себе рдеющие угли, как что-то самое драгоценное. — Хочешь, еще принесу? — не выдержав, спросила она. — Мне здесь дороги только три сердца, — едва различимым шепотом отозвался Лео. Девушке захотелось его убить в этот момент, а лучше разорвать на куски от собственного бессилия и гнева. Ну, как?! Как черепаха, тупое животное, мутировавшее до размеров человека, но не ставшее им, может так преданно и сильно любить?! Как ему удается терпеть эту боль и даже не дернуться? Она готова была прозакладывать свою голову против старой газеты, что у него даже на секунду не возникло мысли бросить эти угли, и нет ни одной о том, что это его братья виноваты в происходящем, что это их жизни он сейчас покупает, издеваясь над самим собой. И от этого становилось еще хуже и горше. Отец и в самом деле выбрал Леонардо не потому, что хотел досадить ей. Лидер черепах умел любить, как, наверное, никто больше во всей вселенной. И Караи ненавидела его за это. — Держи тогда и свое! — она швырнула в обгоревшие руки жаровню и вылетела прочь, захлопнув дверь.

***

Услышав быстрые удаляющиеся шаги, Рафаэль вскочил и бросился к решетке, наплевав на плывущую голову и тошноту. — Лео… — прохрипел он, протянув сквозь прутья руку, чтобы дотянуться до своего брата. — Лео… Тот медленно лег на бок, сворачиваясь клубком вокруг все еще сжатых у груди ладоней, и тихо-тихо ответил: — Прости, Раф, я очень устал… Давясь всхлипами, беззвучным матом и кровью из прокушенных губ, Раф схватил лидера за плечи и подтащил ближе к решетке, торопливо стряхнул с его пластрона россыпь потухающих угольков, что вывалились из жаровни, и попробовал разомкнуть сгоревшие ладони, прочно прикипевшие одна к другой. — Лео… прости… я не со зла… Он рванул брата за запястья, рассоединив кисти, и сдернул со своей руки бинт. — Я сейчас… Лечить Рафаэль умел чуть хуже, чем контролировать себя, поэтому пока он закончил заматывать сгоревшие до мяса и ободранные его стараниями ладони брата, прошло довольно много времени. Раф шумно выдохнул и придвинулся вплотную к решетке, скрестил по-турецки ноги и устроил голову брата на колене, бестолково погладив того по горячему, как печка, и мокрому лбу. — Лео… — тихо позвал, только сейчас сообразив, что не услышал от того ни единого звука за все время, пока издевался над его руками, пытаясь помочь. — Ты этого… Рафаэль опустил глаза и уставился в спокойную глубину совершенно пустого и ровного синего взгляда. — Лео…