Следы на снегу

— Не зови, — тихий голос ворвался в сознание Рафаэля, как стрела. — Это бесполезно. Раф медленно тряхнул головой, с трудом заставив себя оторвать взгляд от радужки старшего брата, еще раз погладил его по виску, собирая пальцами липкий пот, и только после этого обернулся. Донателло стоял во весь рост у решетки своей клетки и пристально смотрел на бешеного брата. — Оставь, — Донни сжал прутья и глубоко вздохнул, словно успокаивая сам себя. — Все уже случилось. Раф издал странный глухой звук, то ли вой, то ли рычание, и резко поднялся, переложив голову старшего на холодный бетон. Внутри горело и бушевало пламя, сжиравшее все, что еще осталось в нем хорошего и человечного, разрастаясь, как Красный цветок из старой сказки Киплинга, ярко и неотвратимо, заполняя собой все абсолютно, от надрывно сипевших легких до колотившегося в этой агонии сердца. «Караи! Тупая надменная сука!» Кулак врезался в толстый стальной прут с такой силой, что тот дрогнул в своем гнезде. «Тварь!» Рафаэль подпрыгнул, поворачиваясь в воздухе, и врезался плечом в решетку. «Я тебе глотку разорву! Накормлю этими углями!» Перекат по полу и еще два удара в прутья. Ногами, руками, головой и всем корпусом. Только бы перекрыть боль внутри, хоть на миг остудить ее, хоть на долю секунды отгородиться. «Сердце из груди вырву и поджарю у тебя на глазах! Чтоб горело, пока ты подыхаешь! Горящее сердце… вот как оно горит внутри. Вот что брат мой держал в руках». Он бил в решетку кулаками, вообще не обращая внимания на летевшие во все стороны красные брызги, не чувствуя физической боли, но мечтая о ней в этот миг больше, чем когда-либо. Внутри бушевал огненный смерч, застилавший глаза алой пеленой и жравший внутренности, бивший своими беспощадными языками, как кнутом по растравленному, изувеченному этой ночью сознанию. «Если бы я всего этого не сказал… Если бы просто тупо посидел рядом и дал ему выговориться… мы бы что-то придумали вместе. Нашли бы выход. Надо было вскочить и вырвать у него эти сраные уголечки! Сам бы их подержал — мне-то по хрену! Надо было сказать спасибо за то, что спас мою шкуру, за то, что не сдавался, за все… за каждый день жизни, за каждое слово, за тепло, за понимание… заботу… за каждый вздох… надо было…» Раф завыл в голос, всадив удар в решетку с такой силой, что она прогнулась, и оставил на ней ошметки кожи с кулаков и брызги рубиновой боли. Все эти «надо было», всё его понимание и раскаяние сейчас никому на хрен не уперлись уже! Опоздал! Как всегда! До последнего упирался в тупое упрямство и желание доказать свою правоту! Доказал… Вот и результат — холодные стеклянные и совершенно пустые глаза старшего брата, словно инеем покрытые, бессмысленно смотрящие в стену, сгоревшие ладони и россыпь остывших черных углей на полу… Больше ничего. Все. — Раф, — Донателло говорил тихо, но настолько веско, что его голос проник сквозь этот бушующий ураган и коснулся разума брата, сжавшегося сейчас внутри сходящей с ума оболочки в тугой крошечный пульсирующий узел первобытной боли и ярости. — Успокойся. Майки разбудишь. Он не должен это увидеть. Рафаэль дернул уголком губ, заставив кривую и ядовитую усмешку выползти на лицо и задержаться в глазах, и отошел на шаг от решетки, сцепляя дрожащие руки в замок. — Это? — хриплым голосом, полным серной кислоты и неприкрытой издевки, спросил он. — Это, Донни? Это наш брат. — Ты хочешь, чтобы Микеланджело в петлю залез от чувства вины? — гений приподнял брови. — Раф, он не ты и не я, он просто не переживет этого. Донни на миг стиснул зубы и зажмурил глаза. — Переверни Лео спиной к решетке… Скажем, что он спит… Рафаэль медленно повернул голову и вперил горящие бешеным зеленым огнем глаза в лицо своего брата. Он даже позавидовал Донателло сейчас. Если у того внутри и рвутся все связи и органы, то он остается внешне спокойным, хотя мелкая дрожь сотрясает тело. Он не виноват перед старшим братом, хотя кому от этого легче? Раф тряхнул решетку в бессильном порыве и отступил. Не подойти, не обнять гения и не разделить на двоих страшное событие, что все еще висит в подвале остатками запаха горелой плоти и цепкой боли, холодного пота, липнет отвратительным вкусом желчи и крови к губам. — Хорошо, — тихо выдохнул он. — Хорошо. Рафаэль присел около прутьев, что отделяли его от старшего брата, и осторожно тронул за плечо в какой-то идиотской и светлой надежде, что тот сейчас очнется. Вдруг дернется на прикосновение, сердито зашипит и поднимет голову, может, закроет глаза и позволит себе сказать, что ему больно, или холодно, или сыро… или что Раф дебил, и это все только из-за него одного приключилось. Перевернуть Лео на бок оказалось очень просто — по-прежнему сложенные на груди руки так и остались в этом положении, словно прилипли к пластрону. Рафаэль как можно бережнее подсунул ладонь под голову брата, чтобы она не тащилась по грязному пыльному полу, и потянул второй рукой за край панциря. Все. «Вот так. Отверни и сделай вид, что он спит. Для кого эта ширма, Донни? Для Майки? А мы-то с тобой чем отгораживаться будем?» Донателло, пристально наблюдавший за действиями своего бешеного брата, прижался лбом к холодным прутьям и сел. «Лео просто спит… просто спит… просто спит…» Пульс в голове стучал мерно и однообразно, вколачивая эту мысль на подкорку. Нельзя сейчас выпускать эмоции из-под контроля. Нельзя. Иначе тут будут два Рафа беситься в клетках и орать на весь мир, которому насрать на случившееся и который, наверное, даже не заметил в себе перемен. Это же не великий политик умер и не поп-дива сделала подтяжку на лице. Это всего лишь черепаха спасла город от страшной участи, в каком-то затхлом сером подвале. Лео же понимал, что будет, если они окажутся на стороне Шреддера… Это не важно. Этот подвиг черепахи навсегда останется в неведении и забвении, как и вся его жизнь. Только братья будут помнить, да и то не все. Гений прикрыл глаза. — Горящее сердце… Возьмешь? Донни, лежавший на полу в своей камере, приоткрыл глаза и прислушался. Чуткий сон нарушили шаги и едва различимые голоса. — А если не упадет? В голосе Лео столько льда и равнодушия, что кажется, этот разговор трогает его не больше, чем ползущий по стене паук. Но Донни точно знает, что это не так. Он все оттенки этого тембра изучил, лучше, чем свои собственные. Вот эта неуловимая дрожь на самых окончаниях затихающих гласных и резкие, как рубленые, начала слов. Брат затягивает Караи в какую-то свою игру. Донни пока не может понять ее до конца, но сердце уже колотится, как у загнанного зайца, потому что просчитать логику лидера порой не под силу даже ему. А это значит, что впрячься в игру на его стороне не сможет ни один из них, чтобы не помешать. Остается только лежать неподвижно и слушать. — Клянусь, что ни я, ни мой клан не причиним им вреда. Вот оно! Донателло закусил губу. Вот во что Лео играл сейчас. Девчонка хотела показать себя перед отцом, но выбрала не тот путь. Нельзя утвердиться, унизив кого-то другого, не получится сравнять с собой, дергая вниз. Не с Лео и не в этот раз. Надо тянуться за ним, чтобы догнать и превзойти, но Караи далеко до него, слишком далеко. И не потому что она такая уж слабая или плохая, или маленькая, хрупкая и испорченная. Нет. Просто до Лео с его крышесносной волей и любовью далеко всем, как до звезд. У Донателло совершенно уникальный разум, наполовину открытый, жаждущий знаний и новых достижений, наполовину же спрятанный от всего мира. На самом деле они все такие. И Донни не раз думал, что дело тут в мутации, — они же наполовину люди, наполовину животные. Вот и разум такой же поделенный пополам, как терминатором планета. У Рафаэля это темная и светлая стороны. Зверь, которого с огромным трудом удерживает в узде человеческая суть в краткие минуты покоя. В нем темного и злого гораздо больше, чем разумного, но в нем так же гораздо больше чести, любви и нежности, чем в любом человеке. Просто все это окрашено алыми сполохами его звериной натуры. У Майки, наоборот, преобладает светлая часть, человеческая, и по этой причине та, что скрыта, почти незаметна. Там спрятаны его взрослые суждения о мире, которые очень редко дают о себе знать. У Лео… Тут все сложно, потому что он сознательно спаивал свой разум воедино через медитации и долгое самокопание. Он стал почти целым, но и немного чужим для них всех из-за этого. Донни пробовал его понять, пробовал с ним медитировать и искать это самое единство разума и духа. Лишь один раз ему удалось услышать что-то совершенно невероятное, дрожащее чистым небесным звуком и настолько прекрасное, что он закричал, вывалившись из медитации в реальность. — Что это было? — гений распахнул восторженные глаза и расплылся в совершенно глупой, но счастливой улыбке. — Меня словно обнял кто-то, и так тепло стало! Сидевший рядом с ним Лео приоткрыл глаза, а потом зажмурился, подарив брату невероятно теплую улыбку в ответ. — Ты просто меня услышал. Донни запомнил это на всю жизнь, это тепло, секундное соприкосновение разумов, но больше никогда не медитировал рядом с братом. Что-то в этом его даже испугало. Вдруг Лео узнает о его тайных мыслях и той самой «темной стороне», что была у каждого. А вот теперь тот момент пригодился. Кто же знал, что именно в самом черном отчаянии и кромешном ужасе разума вдруг коснется это ни с чем не сравнимое ощущение. У боли есть форма и запах, свой цвет… У нее звук тихого хруста, с каким крошатся стиснутые зубы, отвратительный запах горелого мяса и цвет кровавых вспышек перед глазами. Значит, ее можно разложить в своем сознании на кусочки, как паззл, и собрать в иной порядок. Донателло дышал размеренно и ровно, заставляя себя слушать и слышать все происходящее, но при этом остро, как никогда, ощущая присутствие старшего брата в своей голове. Лео намеренно выворачивал сейчас свой разум, как умел только он один. Подменял боль любовью. Мучения — осознанием верного пути. Задавленный крик — улыбкой. Он умел это делать. Но сейчас словно разорвал рамки, воздвигнутые им самим, и уродовал свое сознание ради своих же целей. Смешал все кусочки паззлов, перекрасил и перекроил и принялся складывать заново в совершенно другую картинку. У боли голос Рафа, кричащего свои обвинения не потому, что он на самом деле ненавидит лидера до помутнения сознания, а потому что он боится его потерять и не умеет выразить это иначе, это просто такая любовь… Она жжет и режет, но никогда не убьет и не навредит серьезно. Она закроет от всего мира. Голос Рафаэля врывается в усталое и вымороженное ссорой сознание старшего брата. — Эй, Бесстрашная бестолочь, иди уже сюда! Я не то сказать хотел… И клешни жестких лап смыкаются на плечах, причиняя острую боль свежим ссадинам, ими же и оставленным часом ранее. И красный уголек в ладони больше не жжет нестерпимо больно. У этой боли уже есть смысл, потому что так любит Рафаэль. У боли запах смешного одеколона, который так любит солнечное утро их семьи. Этот запах бьет в ноздри своей неестественностью, но всегда вызывает ассоциацию с улыбкой и готовностью небрежно махнуть рукой на любую мораль. Это любовь так пахнет, когда ты замкнулся в себе и никто не может докричаться до тебя. — Лео, ну, прости, ну, я же просто хотел поиграть Запах одеколона окутывает со всех сторон, потому что Майки крепко-крепко обнимает брата и виснет у него на шее, заглядывая в глаза преданно и искренне. — Я больше не буду. Запах горящей плоти отступает на второй план. Это любовь Майки теплится в ладонях, комочком первородного счастья и смешного раскаяния. От этого запаха уже не тошнит, потому что это запах любви Микеланджело. У боли цвет расплавленного медового взгляда, полного безмятежности и знаний, что живут в нем, как касатки в Адриатике. Это цвет любви. Она горит янтарем на каком-то далеком северном озере, название которого помнит, конечно же, только Донни. Он и показал этот янтарь Лео, притащив в додзё и вырвав лидера из медитации. Донни позволил себе заплакать. Беззвучно и даже не сбив дыхания. Только слезы чертили холодные ломкие дорожки по щекам. — Смотри! — он дергает брата за руку, совершенно позабыв, что тот просил не беспокоить его. — Это янтарь с Глубокого озера! Лео приоткрывает глаза и минуту смотрит на камень, потом накрывает ладонь гения своей и поднимает взгляд. — Как твои глаза, — улыбается он. — Тот же цвет. Донни показалось, что он в этот миг сам держал в руках горящие угли. Пришлось сжать зубы, чтобы не закричать. — Лео, не надо. Не уходи совсем… Сознание старшего схлопнулось, как воронка, отбросив Донателло в сторону, полностью, ничего не оставив и отрезав возможность вернуться. Видимо, даже для него боли было многовато. Донни незаметно вытер нос напульсником и улыбнулся темноте, перемешанной с мерзким тошнотворным запахом горелого мяса. «Я оставлю эту дверь приоткрытой, брат, чтобы отыскать тебя когда-нибудь. И забуду о ней». — Я бы многое отдал, чтобы забыть, — тихий голос Рафаэля вырвал из воспоминаний. — Не его. Забыть, что наговорил перед тем, как… перед всем этим. Донателло нашел в себе силы улыбнуться. — Это было бы милосердно, Раф. Но для нас у вселенной, как правило, не находится ни милосердия, ни тепла. Давай постараемся заснуть. Жизнь же продолжается, хотим мы того или нет, и нам надо думать теперь, как вытаскивать если не себя, то хотя бы Майки. Мы нужны ему, давай это помнить и не позволять себе отчаиваться. Рафаэль заторможено кивнул, передвинулся к решетке и лег, притянув к себе Леонардо. «Вдруг он замерзнет там, в этой огромной вселенной, совсем один. Там же только звезды и темнота, и согреть совсем некому…»