Следы на снегу

Звук шагов метался по канализации, отдаваясь от вогнутых стен тоннелей, и порождал все новые и новые отголоски. Влажно чавкали высокие ботинки по мерзкой жиже, что всегда заливает дно коллектора. Эхо носилось под сводами, подхватывая тяжёлое сбитое дыхание, и насмешливо мешало его с многократно повторенными шагами. Донни было наплевать. Он мчался, не разбирая дороги, не зная, куда бежит и сколько уже времени потратил в этой гонке. Стоило хоть на миг остановиться, как сзади чудились шаги погони, и он снова срывался с места, не давая себе даже секундной передышки. Глаза. Огромные, чёрные и глубокие. Пристальные, как сама вечность, и такие же мудрые. — Донателло? В голосе дрожь. Донни отшатнулся от огромного уродливого создания и мотнул головой. Длинные когти на протянутой руке тускло сверкнули в слабом свете, что лился из-за спины этого существа. «Убьёт». Гений шарахнулся прочь и побежал, не оглядываясь. Даже не побежал, полетел. — Донателло! Голос метнулся следом и забился под сводами канализации, путаясь в трубах и каплях воды. Донни взлетел по лестнице, вырываясь на верхний ярус коллектора, и свалился почти без чувств. Его колотила крупная дрожь, а из широко открытого рта рвалось надорванное частое дыхание. «Боже! Что это было? — в голове водоворотом и веером осколков летели разрозненные мысли. — Я готов поверить Рафу с его пустотой и прочими чувствами… там, видимо, не только черепахи водились, в этом логове!» Он поднялся с колен, с трудом успокаивая заходящееся бешеным ритмом сердце, и открыл до этого зажмуренные глаза. «Домой! Там буду разбираться. Сейчас главное убраться как можно дальше и чтобы меня не выследили». Он чутко прислушался и даже улыбнулся сам себе. Вокруг царила полная тишина. Оказывается, все это время Донни бежал от собственного эха. Его никто не преследовал. Позволив себе ещё минуту отдыха, гений выпрямился и пошёл вперёд. «Домой».

***

Сплинтер открыл дверь и на долю секунды замер, а потом окликнул, даже не веря себе. — Донателло? Высокая черепашка в очках шарахнулась от него, как от зачумленного. В янтарных глазах, всегда таких лучистых и нежных, когда они были обращены на отца, мелькнуло отвращение, помноженное на ужас. Донни отскочил в сторону, миг смотрел на приемного отца, а потом бросился прочь. — Донателло! Сплинтер дернулся за ним, но его перехватил Леонардо, тенью выросший за спиной. Он положил руку отцу на плечо и сжал. Сильно до боли, до хруста и до осознания. Он не мог сказать, что братья забыли. Он мог только попытаться сейчас донести до отца, что догонять Донни не имеет смысла. Удаляющийся звук шагов бил наотмашь, как пощёчины, пока старый мастер смотрел вслед бегущему прочь сыну. Родному, выращенному с самых ранних лет, когда-то легко помещавшемуся на руках. Лео осторожно обнял сэнсэя и прижал к себе. Он разделял его муку, но сказать, что понимает, каково это, когда самое дорогое и близкое существо смотрит на тебя с отвращением и неузнаванием, не получалось. Когда в родных глазах ярко светится ужас или презрение — сказать уже нечего, можно только быть рядом. — Что же с вами случилось? — тихо спросил старый мастер после долгого молчания. — Донателло… сынок… Лео едва заметно качнул головой и, разомкнув объятия, бесшумно закрыл дверь. Потом взял отца за руку и потянул на себя, прикладывая его ладонь к своему пластрону, там, где под мощными роговыми пластинами бешено колотилось такое же измученное и осиротевшее сердце. — Леонардо… — Сплинтер обнял старшего сына и бережно погладил по плечу. — Я верю, что ты сможешь достучаться до них. Черепаший лидер кивнул, осторожно поглаживал сэнсэя по спине. Ткань шуршала по ткани, отделяя одно живое тепло от другого, и от этого обоим было только горше. Между ними стояло молчание Лео, который, сколько ни силился, но так и не смог вспомнить, что послужило причиной данного себе слова. Это молчание, лишившее Сплинтера возможности узнать о судьбе троих сыновей, Мастер принял без единого упрёка, и даже не пытался хоть что-то узнать у Леонардо, просто веря, что рано или поздно они вернутся. Вот, вернулись. По крайней мере, один. Видимо, Донателло выследил своего старшего брата и пришёл по его следу к родным дверям, но отца, вышедшего навстречу, даже не узнал и испугался. «Я сделаю все возможное, отец, чтобы исправить это» Лео ещё раз погладил руку Сплинтера и постарался сжать в ободряющем движении. Он поднялся и жестом позвал Эйприл, которая не покидала их с того мига, как Сплинтер позвонил ей. Сидя сейчас в их гостиной, девушка смотрела на обоих глазами, полными ужаса и абсолютного непонимания. Она не знала, что случилось с Лео, почему он молчит и смотрит пустыми глазами, почему старый крыс даже не пробует хоть что-то сделать с этим, разговорить или успокоить. — Да, Лео? — Эйприл подошла и осторожно взяла в свои пальцы его забинтованную кисть. Черепаший лидер погладил ее руку, просительно заглядывая в глаза, и перевёл взгляд на Сплинтера. Понимать его без слов оказалось просто, хотя не слышать полюбившийся голос, полный силы, спокойствия и какой-то уникальной глубины, было невыносимо. Онемевший дом, онемевший лидер, пустые комнаты, вещи, за которые постоянно цеплялись глаза, напоминая о пропавших черепашках. — Конечно, — девушка ласково прочертила пальцами рисунки татуировок на предплечье Леонардо. — Я побуду с ним… и с тобой тоже. Тот благодарно кивнул и высвободил руку, направившись в додзе. — Лео, — уже в спину попросила девушка. — Не уходи больше… Тот остановился на миг, но потом вздохнул и скрылся за дверью зала. Эйприл не понимала их. Никого. Трое уже пропали, так почему же Сплинтер позволяет последнему оставшемуся сыну бездумно рисковать собой? Наступает же миг, когда борьба за город и идеалы начинает стоить слишком дорого, и тогда нужно просто остановиться, чтобы сберечь себя и свою семью и не погибнуть под колёсами судьбы. Никто не знает о том, что под городом течёт совсем иная жизнь, и никто не узнает, что в теневой борьбе за покой и свободу Нью-Йорка эта жизнь вот-вот оборвётся. Никто никогда не скажет им за это спасибо и не разделит их горе… — Сплинтер, — Эйприл присела рядом со старой крысой. — Не позволяйте ему снова уходить. А если… а если он не вернётся? Тот тяжело покачал головой и прикрыл глаза — Их судьбы сплетены неразрывно. Я не вправе удерживать Леонардо ради себя, даже если желаю этого всем сердцем. Мне кажется, он знает, что делает. И все, что остаётся мне, это довериться ему в этом безумии. Выплыть вместе или утонуть. Журналистка обняла его и промолчала. Они в тени и никогда не покинут ее, но не эта ли тень станет защитой целому городу?

***

Глаза. Огромные, чёрные и глубокие. В них утонуть можно. В них нет враждебности. В них секундное удивление, радость и теплота, сила, затерянная в седых ресницах улыбка, дрожащая и бегущая морщинками в мягкую шерсть… Донни стиснул голову руками и сдавленно застонал сквозь зубы. Ни враждебности, ни ненависти. Холод… холод застыл в них ломкой острой корочкой, но это не брезгливый холод и не ледяная ненависть. Это холод безнадежной усталости, какой-то обреченности, с которой смирился их обладатель. И боль потери. Зубы черепашки в фиолетовой маске щёлкнули с такой силой, что он прикусил внутреннюю сторону щеки. Это же враг! Им так сказали. Враг, который убил их старшего брата. Один из них. Но почему в его глазах для Донни было столько тепла и трепета? Разве враг может смотреть так? Донателло откинулся назад, впечатавшись карапаксом в спинку кресла. Он привык жить логикой, знаниями и неоспоримыми фактами. Факт первый: мастер Шреддер сказал, что черепаха, уцелевшая в прошлом бою, — их смертельный и заклятый враг, убивший самого старшего из них. Брат существовал на самом деле. Это доказывало то, что Рафаэль чувствовал его присутствие и почти сошёл с ума, даже общался с призраком этого самого брата. Донни увидел его в своей медитации. Были вещи, была комната, был кто-то рядом с Рафом в бою. Были пустые прорези в стойке для оружия. Для катан! Донни зажмурил глаза и мотнул головой. Потом схватил со стола журнал и вырвал их него лист, который разорвал в клочки. Швырнул их горстью на пол и сел рядом. Закрыл глаза, выдохнул, взял первый отрывок. Брат. Старший брат. Он на ощупь нашёл подходивший к первому обрывку фрагмент и сложил их перед собой. У брата были катаны. ⁃ А можно мне тоже попробовать? — Донни близоруко щурит глаза, снимая очки, и несмело протягивает руку. Завораживающие собой клинки тускло посверкивают в полумраке зала, мелькая стремительным серым вихрем вокруг горбатого силуэта. Брат припадает на колено и резким рывком бросает одну из катан в ножны. Донни стыдно за себя до дрожи, но он не отступает. Бесстрашный не посмеётся над ним, он не Раф. Он поймёт. — Держи, — какой же у него звучный голос, бархатный и такой ласковый. В ладонь ложится тёплая рукоять, нагретая пальцами брата. — Помнишь, как ей пользоваться? Донни кивает и, закусив губу, стискивает пальцы до белых костяшек. Он вскидывает руку, делает два перевода, блок и стремительный резкий бросок. Клинок в ладони разворачивается, потому что Донни забыл учесть его развесовку, и режет предплечье умнику. Догателло зажмуривается, слушая этот тихий треск, с которым клинок вспарывает кожу, и не чувствует боли. Почти режет. Открыв глаза, Донни понимает, что его руку ровно под лезвием закрывает рука старшего брата. Он улыбается и стряхивает с предплечья капельки крови. — Смотри, надо вот так. Его пальцы обнимают клинок поверх ладоней гения, а дыхание щекочет шею, потому что брат стоит за плечом. Он вскидывает руку Донателло и ведёт ее в сторону. — Спасибо, — шепчет Донни, ощущая, как клинок свободно порхает в воздухе, увлекаемый его рукой и рукой Бесстрашного. Донателло встряхнул ворох бумажек и взял ещё одну. Факт. Брат пользовался катанами. Двумя. В пустой стойке два пропила. У их смертельного врага две катаны, как у мертвого брата. ⁃ Прости, прости, прости, — заводной игрушкой повторяет Донни, стаскивая синюю маску с иероглифами на шею брату, и торопливо прижимает ватным диском рассечение на лбу. Брат тихо шипит и усмехается. — Все хорошо, Донни, я сам виноват. Честно, умнику наплевать сейчас, кто виноват в том, что ему зашивать очередную рану. Он старается сделать это как можно бережнее и аккуратнее. — Совсем тонкий шрам останется, — бормочет он. — Почти незаметный. Брат снова усмехается и насмешливо щурит глаза. Его не заботит, какой будет шрам. А Донни обидно. У него же самый красивый на свете старший брат, хотя и совсем не понимает этого. Лицо ясное, с открытой улыбкой, ни у кого больше такого нет. Закончив, гений некоторое время сидит и гладит пальцами синий лён с белыми японскими символами. — Если бы ты так не плевал на себя, их было бы меньше. — Но их было бы больше у вас. Брат больше не улыбается. У него печальное и строгое лицо, а в глазах стылым комочком свернулась тревога. Факт. Лицо их врага печальное и строгое с больными глазами. Терять больно. Справедливо ли мстить ему, если и так уже причинили достаточно боли? У убийцы не бывает таких глаз. Донателло затряс головой и распахнул глаза. Перед ним лежала практически собранная картинка. У врага лицо его родного погибшего брата, синяя маска и две катаны, которые он приматывает к рукам… Раф сказал, что Бесстрашного искалечили перед смертью… — Этого не может быть. Это нелогично, — пробормотал он, доложив обрывки бумаги в картинку. — Это двойник. — Донни? — в гостиную выглянул Майки. — Ты чего? Самодельные паззлы собираешь? Он присел рядом и смешал обрывки листа. — Спать пора, брат. Раф вырубился опять в той же комнате и снова про свою пустоту талдычил. Мол, мы должны отомстить, иначе она расстраивается. Донателло уставился на смешанные обрывки бумаги, даже не обидевшись. Вот так вот. Была картинка, сложенная, целая, ясная, пришел Микеланджело, махнул рукой, и все — куча бесполезных кусочков. Как похоже на их ситуацию сейчас. Кто-то смешал все кусочки. «Нет, Донни, их не просто смешали. В твоем паззле не только много новых деталей, в нем еще и некоторые поменяли на другие, добавили, так сказать, из другого набора». — Да, Майки, сейчас иду, — он улыбнулся брату. — Спасибо тебе. — Не за что! — тот улыбнулся. — Обращайся. Как и обычно, Микеланджело сам не знает, что только что сделал, но принимает благодарность легко и открыто, чувствуя, что заслужил. «Ты не можешь этого не чувствовать, брат! Значит, ты почувствуешь, если этот двойник, если он… не буду пока ничего загадывать. Я просто приду туда снова».