Друг ты мне, или не друг; брат ты мне, или не брат

- Как твоя рука? - Ничего, - рассеянно отозвался Яо. Иван присел на корточки рядом с диваном. Яо на этом самом диване, с ноутбуком на коленях, что-то делал – Иван не понимал что, и предпочитал особо не вникать. Его отношения с компьютером были не плохи, но всё-таки скорее на «Вы», чем на «ты». - Сильно болит? Яо неопределённо повёл плечом: -Нормально. Иван сокрушённо вздохнул. «И почему меня не было рядом?!» - вопрошал он себя. - Не вздыхай и не вини себя. Ты ничего не мог поделать – не ходить же тебе за мной хвостом вечно! Брагинский едва не подавился очередным вздохом – вот вечно он его как раскрытую книгу читает! Неужто у него все мысли на лбу написаны? - Я просто хорошо тебя знаю, - фыркнул Яо, - я не телепат, не беспокойся. Иван поднял бровь – этак «Сомневаюсь». Яо вновь фыркнул. Немного подумав, Иван произнёс вслух: - А жаль, - и, поймав недоумённый взгляд Яо, пояснил, - я был бы не прочь, будь ты телепатом. Мне всё равно не хотелось бы ничего скрывать от тебя. «Мои мысли и так всецело принадлежат тебе» - вот что ещё хотел бы он добавить. «А мне не пришлось бы что-то скрывать от тебя, будь ты проницательнее. Но мне приходится, и мне это неприятно» - вот что мог бы ответить ему Ван. - Возможно, он действительно не хотел, что бы так получилось, - Яо не мог спокойно смотреть, как Иван мучается. Он до сих пор, спустя почти неделю, твёрдо держался с Альфредом – делал вид, что того не существует, а когда он подходил слишком близко, издавал какое-то рычание – реакция, конечно, странная, но крайне доходчивая. Лицо вроде особой враждебности не выражает – а приближаться страшно. Заговорить после такого предупреждения блондин не решался. Но Яо было видно, что Иван переживает. Всё-таки Альфред с детства был его лучшим другом. - Ты думаешь? – немного скептически, но с какой-то затаённой надеждой спросил Иван. - Определённо, - «Он совершенно точно не хотел бы, что бы всё так обернулось, но от меня он действительно был бы не прочь избавиться» - подобные мрачные мысли давно одолевали Яо, и он всё уверялся в них после того происшествия. Но смотреть на подавленного Ивана сил у него недоставало, - Если это не так, то зачем бы ему это делать? - Ну… - Иван задумался, потом и повеселел, - и верно. Яо улыбнулся, сдерживая раздражение. Иван, конечно, умный малый (малый, ха!), но в отношениях полный профан. Яо не сказал ни слова неправды, но недоходчивый Брагинский не увидел истины ни в них, ни в действиях Альфреда, ни в истинных чувствах и эмоциях Вана. - А как тогда быть? – вопросил Иван, чистыми наивными глазами вопрошая пространство. - Просто дай ему возможность оправдаться. - Ты думаешь, он ещё будет пытаться? – с сомнением произнёс блондин. - Сколько я понимаю его – он никак не потерпит, чтобы кто-то – а тем паче ты – думал о нём плохо или неверно. И он настойчив. А чтобы его поддержать, тебе довольно не ершиться и не рычать в его присутствии. Если уж я ошибаюсь – тебе достаточно будет только подбодрить его улыбкой, и он вновь начнёт душить тебя в объятиях. Яо говорил Ивану этот простой алгоритм, а сам с неудовольствием думал, зачем он это делает. К чёрту Альфреда, без него лучше – без этого эгоистичного идиота с затаённой агрессией. Сближение их вообще ему не на руку! Он этого более чем просто не хочет – зачем ему помогать в этом? - Яо! Ты такой умный! – в наивных глазах Ивана плескался чистый восторг, на лице была улыбка, а сам он просто сиял. Яо вздохнул. Ну да. Понятно, зачем. Ооочень умно. Альфред ходил мрачнее тучи. Невозмутимый Артур начал обходить его стороной и не предлагал плоды своих кулинарных экзерсисов. Любимые гамбургеры и пончики не радовали (хотя уписывал он их за обе щеки даже больше, чем обычно). Конспекты удручали своей малой информативностью. Мэттью стал ещё незаметнее, его конспекты для списывания появлялись перед кузеном как бы сами по себе. Полки с дисками медленно покрывались пылью. В общем – Альфред был поглощён тоской. Так что он тосковал, толстел, ничего не делал, жалел себя и сам потихоньку покрывался пылью. Нет, ну вот как так вышло? Он ведь ничего плохого не хотел (Джонс действительно верил в это)! Почему тогда Иван так с ним обходится? Разве он заслужил такое обращение? Почему этот чёртов брюнет так ему мешает, в конце концов? Чёрт возьми, почему он вообще существует?! Раз за разом блондин прокручивал в голове произошедшее, раз за разом вспоминал реакции Ивана. Бывало, он смотрел этак неуловимо опасно, грозно на их противников. Может, ему и казалось, потому что дело касалось его – но там он был не столь суров и грозен. Или дело в том, что то были обычные дворовые разборки, а здесь пострадал его друг и сводный брат? Джонс фыркал. Не такие уж они родственники! Да вообще не родственники! Не кровные, во всяком случае. Чего так привязываться? Ревность съедала Джонса мучительно и медленно, и ничего с этим он поделать не мог. Хотя… сейчас бы ему хоть помирится с Иваном… ну хоть как-нибудь… Неужели от этой размолвки только он так страдает? Как мучительно видеть этот холод на его лице… Большой перерыв – вокруг студенты спешат. Кто в автомате перекус купит, кто с собой что прихватит. А Иван ждёт Яо в коридоре, чтобы пойти вместе и хорошо и комплексно покушать в столовой – благо, готовят там вполне пристойно. Высокая фигура блондина появилась в поле зрения. Увидев его, тот замялся, остановился. Иван поразился, каким затравленным был у него взгляд. Он и вправду так переживал? Его друг, его детский товарищ? Как так вышло, что между ними такой разрыв? Иван вздохнул, и нерешительно улыбнулся Джонсу. Тот замер, застыл, остолбенел – в общем, был одолеваем бурей чувств и изумлен. Затем расплылся сначала в неуверенной, а затем в совершенно ослепительной и счастливой улыбке. Он подошёл к Ивану. И смотрел на него. Смотрел. Смотрел. Иван тоже не спешил начинать разговор. Смотрел. «И долго так смотреть будем?» - мелькнуло уже в голове Ивана, и тут Альфреда прорвало. Сбивчиво, торопливо, словно боясь, что Иван сейчас передумает, развернётся и уйдёт, обдав его холодом, он заговорил: - Всё правда не так было. Правда-правда случайно! Я ничего плохого не хотел… совсем ничего! Правда-правда! Правда, меня самого толкнули, а я задумался, вот так вот и вышло, а я не хотел, и вообще… я сам так удивился и испугался… остолбенел даже… сам ничего не понял.. ну правда-правда, вот честно… а потом.. даже не знал, что делать-то… опять же, я не хотел, но ведь это я, а я сам не понял, испугался, так всё вышло, неловко, вот… но ты же не сердишься?.. мы же друзья, мы же не можем вот так вот, да?.. неправильно же это… да? Неясная улыбка Ивана стала светлой и радостной. Джонс правда не хотел, и он сожалеет! «Думаю, он испугался, что невольно причинил вред Яо, да и сам наверняка о нём беспокоился. Ну конечно! И как я мог так с ним поступить – я ведь его лучший друг! Как я только мог представить, будто он это нарочно!» - Конечно неправильно, - улыбнулся он, - я верю, что ты не хотел никому вреда. Хотя пойми меня – ситуация и вправду была странная, да и я так за него перепугался, - и он улыбнулся мягко и словно извиняясь. Альфред словно замер на секунду, но чело его разгладилось, и он засиял так старательно, что Ивану даже неловко стало. Он посмотрел в сторону аудитории, где была пара у Яо, и увидел его, стоящего в стороне – видимо, только что вышел, увидел сияющего Джонса возле Ивана и решил дать им время закончить примирение. - Яо! – радостно воскликнул Брагинский. Брюнет чуть улыбнулся и подошёл к ним ближе. На Джонса он всё же посмотрел чуть настороженно. - Пойдём обедать? – посмотрел он на Ивана, чуть косясь на Альфреда. - Ага, - кивнул Иван, и уставился на Джонса. Тот затупил. И что? Почему он так на него смотрит? По счастью, до него дошло. Да он же ждёт, что бы он извинился перед Яо! Нет, ну понятно, конечно – всё-таки, даже если и случайно, но он нанёс тому травму. «Ах! Чёрт!». Извиняться перед брюнетом Джонсу совершенно не хотелось, но он понимал, что так нужно. Иван же ждёт. Натянув свою самую обаятельную улыбку, и старательно сделав этакий сожалеющий вид, он произнёс: - Яо… ты меня прости, пожалуйста… Яо улыбнулся ему: - Да-да, я понимаю, ты не хотел, всё такое… - пауза, которую никто не разрывал, - ты ведь пойдёшь с нами обедать? - Яо, вообще-то, выдавил это, но сделал это так вежливо, что никто не мог бы его заподозрить в неприязни к Альфреду. Альфред вновь рассиялся. -Ага! - Кто-нибудь хочет прогуляться в парке? – предложение Альфреда было сформулировано так, что бы никто не подумал, будто он приглашает и Яо тоже. В конце-концов, он ведь после травмы, нет? Может, он домой пойдёт? Но Иван оглянулся на него, счёл, что тот не против, и ответил за двоих: - Мы не против прогуляться. Если честно, Иван боялся… он иррационально боялся оставить Яо без себя. Яо-то понимал, что ему опасней именно в обществе Альфреда – хотя тот, конечно, при Иване ничего делать не будет. Но он тоже испытывал страх оставить Ивана без себя – причём именно наедине с Джонсом. Вообще, он отчего-то не верил в то, что всё произошло случайно. В чём было дело – в интуиции, природной подозрительности или в банальной ревности – он не знал. Да, конечно, он ревновал. Он никогда не сомневался в том, что Иван его не оставит. Дело было сложнее. Они с Иваном были друг другу ближе, чем кто бы то ни было. Вот только… их отношения, невероятно близкие, были крайне неопределенны. Они были друг другу братьями – и при этом не были. Они были друзья – но их отношения были иные. И со временем Яо вдруг осознал, что все эти определения – брат, друг – его не устраивают. …-Яо, Яо! – детский восторг Ивана, закончившего четвёртый класс на одни пятёрки, хлестал изо всех щелей. - Ты молодец, - Яо улыбался его успеху, как своему. - Это всё ты! – ещё некрупный, нескладный, худой и жилистый Иван обхватил Яо – крепко, но аккуратно – вдруг тому занеможется? Последнюю неделю он почти не вставал с постели – снова осложнение. Обхватил, весь в эмоциях. И, видимо, не зная, как выразить свой восторг и благодарность, вдруг поцеловал Яо – по-детски, но как-то совсем не неловко, как-то с чувством – прямо в губы. Яо опешил. А Иван, как ни в чём ни бывало, вновь прижал его к себе, счастливо улыбаясь и о чём-то говоря. И вот что это было? Хотя понятно, что – выражение эмоций. Какое есть – непонятное, искреннее. Ну и ладно, бог с ним… …Ивану двенадцать. День Рождения отметить не вышло – мать замоталась, отчим в принципе праздники что сыну, что пасынку не устраивал. Лучшее, что можно было от него ждать – немного карманных, и иди сам устрой себе праздник – газировки выпей, или мороженое купи, что ли. И спасибо. Но всё равно обидно как-то. Ещё Наташки нет – отправили к бабушке по отцу. И все друзья разъехались - и товарищи куда-то девались, и Альфреда на море увезли. В общем, неприятно. Да ещё сам отчим, хоть и не бил, не напивался, а сказал что-то – не вспомнить через годы, а обида останется. Да и сейчас… накопилось всё. Яо обнимает его. - Не грусти, пожалуйста, - ему самому грустно, - всё будет хорошо, ладно? Мальчик уговаривает своего единственного друга. А что ему остаётся? Будь он взрослым, сильным, выздоровей он – он бы защищал его, постарался бы, что бы Ване всегда было радостно. Но что он может? Такой слабый, ни на что не способный, ничтожный, чуть что - болеющий. Только утешать, просить не расстраиваться, убеждать, что отчим говорит неправду, но не надо страдать из-за этой неправды. И вот что делать? И он обнимает Ивана – он будет обнимать его и после, зная, что лучше всяких слов тому придают спокойствия касания. Иван, сжимавший зубы и сдерживающий слёзы, постепенно заставляет себя успокоится – расслабляется. Потом сам обнимает Яо. - Ну и ладно. Сами отпразднуем, да? – Иван старается улыбнуться. - Ага, - неуверенно улыбается в ответ Яо, - только у меня подарка нет. - Как нет? – притворно возмущается Иван. Потом сокрушается, - значит, ты меня даже не поцелуешь? Ну, мало, конечно, думал, но что за выходки? Даже не девчачьи, но… да всё понятно. Не обласканный, сплошь суровый мальчишка – должна быть какая-то отдушина. Вот и отхлёстывает странностями. Ну и ладно. Другой мальчишка знает, что это – его друг, единственный. И это он настоящий, дурашливый. И мало кто видел его таким. Посмеявшись, Яо чмокнул Ивана в щёку. Тот хмыкнул. Затем дурашливо протянул? - Вот ведь – и ничего особенного! Меня так Наташка и Оля каждый вечер на ночь глядя целовали! Яо удивился: - И как же ты хочешь? Иван сам задумался. - Ну вот... не знаю... вот отчим как поздравляет – начал он рассуждать – он ведь никогда не поздравит, ни подарка не сделает… он что может? Он может дать денег… деньги он, в принципе, обычно даёт и так – на еду, на проезд – по необходимости… а в праздник может дать больше… значит, и тут надо больше! - Несколько раз поцеловать, что ли? – оторопело поразмыслив, предложил Яо. Клюнул в щёку друга пару раз. Ивна улыбнулся и снова задумался. - Как-то не очень подарочно вышло… - поразмыслил – Яо тогда не читал его так, и размышлял о том, какие вообще дикие мысли могут бродить в его голове? Иван не разочаровал, - значит, надо перевести количество в качество! Яо изумился. - И что это значит! Иван снова поразмыслил. Затем лицо его просветлело, он обернулся к темноволосому другу с лицом а-ля «Эврика!» - Знаю! – и в свою очередь клюнул Яо – в губы, чуть задержавшись. Затем отстранился, прислушался к чему-то неведомому, и довольно произнёс: -Вот! Теперь и вправду не как обычно вышло! Яо только помотал головой, не в силах понять извивы чужой мысли … …Яо сосредоточенно смазывал ссадины Ивана. То подрался – очередные войны во дворе, может, пожестче, чем обычно. Ничего особенного. Но ведь случись так, что драчуны попались на глаза участковому – молодому, глупому, ничего не понимающему! И тот взял на учёт перешедших в восьмой класс мальчишек, назвал их малолетними хулиганами. И отправил кляузу отчиму. А тот не в настроении был… и когда Иван заявился домой с фингалом под глазом, добавил ему. Вмазал прямо с порога. Яо смазывал многочисленные ссадины, Где-то клеил пластыри. Он, конечно, не раз это делал. Но всё равно не мог не чувствовать комок в горе, глядя на побитого Ивана. Он обрабатывал серьёзную ссадину на скуле, которая вполне могла остаться шрамом – да и наверняка останется, - и не мог отделаться от мысли, что это – дело рук его отца. Пусть тот и его не любил, но всё же… Вид этой светлой кожи – она должна быть такой нежной! – всей покрытой или ссадинами, или синяками, или шрамами – заставил Яо опустить голову. Он упёрся лбом в плечо Ивана. Тот, как-то неуверенно улыбаясь, поднял руку, провёл по волосам Яо. - Ну чего ты… Яо судорожно вздохнул. Как ему объяснить эту тяжесть при виде его боли. Он поднял лицо, некрепко обнял Ивана, и коснулся губами скулы совсем рядом с ранкой. Иван радостно улыбнулся одним уголком губ – обратным от ранки, чтобы не было больно. - Спасибо, мне уже легче… …Вернувшись домой, Иван сразу кинулся к Яо. Тому вновь было плохо. Как он не хотел уходить утром! Но не уйти не мог – и дело не в отчиме, следившем, чтобы Иван не делал ничего, что бы могло заставить кого-то назвать его хулиганом. Ему нужно было старательно учиться – близился конец девятого класса, и сдача экзаменов. Но как тяжело учиться, зная, что Яо тут мучается! Он зашёл в комнату тихо. Подошёл к кровати Яо. Тот спал. Он присел рядом, стараясь быть совершенно бесшумным. Смотрел на лицо Яо – худое, утончённое. С края кровати неловко свесилась рука – бледная кожа, от природы тепло-золотистая, но без загара, казалась голубоватой от вен. Аккуратно, стараясь не потревожить, Иван поправил руку Яо, чтобы не затекла. Тот как-то рвано вздохнул сквозь сон – длинные ресницы дрогнули. - Ив… ван… - произнёс он, балансируя где на грани между доставляющей боль реальностью и тяжёлым сном. Иван сжал зубы. Глаза неприятно щипало. Тихо-тихо, совсем легко, он коснулся губами горячего лба. Хотел уйти, чтобы не потревожить – и не смог. И тем более не смог после того, как Яо приоткрыл сухие губы и, тихо застонав, прошептал: - Не… уходи… - тонкие, длинные нервные пальцы чуть дёрнулись. Иван взял в свои крупные, крепкие, твёрдые ладони эту тонкую длань – осторожно, как цветок. Яо вздохнул. - Я обязательно однажды стану здоровым… достаточно здоровым, чтобы ты не беспокоился и не смотрел на меня так, - Яо выдавил жалкую улыбку. Иван едва не всхлипнул. И, не удержавшись, наклонился и осторожно коснулся вновь губами – губ. - Обязательно. И я однажды стану большим – большим-большим… Брат ли, друг ли Иван, когда смотрит на него с такой улыбкой, что Яо едва позволяет себе читать все её смыслы? Действительно ли безо всякого умысла он порой целует его? Они не говорили о своих отношениях. Они просто жили ими. Но, признаться, Яо совсем не был теперь уверен, чего бы он хотел. Теперь он и сам нервничал. Теперь ему хотелось бы определённости. Теперь он осознавал, что часто думал – а какие действия нужны для их отношений? То ли он делает? Теперь он чётко осознавал эту неопределённость, и она его мучила. Ему пришлось задуматься самому, и ответить себе честно: Иван не был для него ни братом, ни другом. Он был кем-то другим, кто мог быть любым из них, но был кем-то большим. Он был объектом не простой привязанности и дружбы – он был объектом любви, о которой просто так не говорят. И он совсем не уверен, кто он для Ивана. Для него всё это так просто. Но эти взгляды… когда он смотрит на него этак странно, а на губах лёгкая улыбка. То, что он не может прочитать. Когда он смотрит не на него, и не сквозь него – словно видит в Яо что-то ещё, чего он сам в себе не знает. Или этак растерянно, задумчиво. Или так, словно ждёт чего-то – или словно Яо сам чего-то ждал. Или иногда, когда он поворачивался к нему, глаза его темнели от расширяющихся зрачков – зрачки ведь у людей расширяются от боли, темноты и когда они видят то, что им нравится? Яо не был уверен. Это не входило в перечень его знаний. Но ему хватило ума понять одно: ему было мало называть Ивана братом или другом. Он не чувствовал в этих словах правды. В конце концов, брат или друг не являются частью жизни и половиной души.