Друг ты мне, или не друг; брат ты мне, или не брат

Альфред старательно улыбался, но не был уверен, насколько хорошо ему удаётся скрыть своё раздражение. Чем больше он смотрел на этих двоих, тем страшнее ему становилось – связь между ними казалась столь глубокой, что он не представлял себе возможность её разорвать. Это его бесило. Но он не был тем человеком, что способен решить, будто кто-то другой подойдёт Ивану больше. Он видел, что отношения Яо и Ивана переходят грань обычных дружеских или братских. Но был уверен, что это – не преграда. Что это не стоит того, что бы он с этим считался. И он улыбался, в мыслях желая Яо всего самого худшего. И ему было тяжело думать, что Иван может дорожить Ваном больше, чем им. Но он гулял, стараясь всё время болтать, стараясь занять время и мысли Ивана своим голосом, своим присутствием, не особо вдумываясь в смысл. Они расстались спустя не более двух часов, и вряд ли все трое получили особое удовольствие от этой прогулки. Джонс был зол, Ван насторожен, а Брагинский интуитивно ощущал это напряжение, ничего не понимал, и тоже чувствовал себя не своей тарелке. Разойдясь, двое вздохнули с облегчением, а один - с обидой. Альфреда бесили все. Он вообще теперь был нервным. Он вызверился даже - невероятно - на Мэттью, хотя не помнит, говорил ли тот ему хоть что-то. Чувства душили его, не давали вздохнуть, собственная улыбка казалась ему оскалом, но он выдавливал её, когда обедал с Иваном и Яо. Неудивительно, что встречи с ними стали короче и реже. Напряжённому Альфреду даже казалось, что они избегают его. Понятно, конечно, но всё равно дико обидно. Пока он тут мучается и мечтает об Иване ночами, этот Яо живёт с ним, кормит его, а может… может, даже спит с ним в одной постели! От этих мыслей у Альфреда ум за разум заходил. И вот теперь он мучился и отчего-то не видел достойных ходов – мог бы и идиотские делать, без проблем, но всё было либо испробовано, либо слишком идиотское даже для него. Так что всё, что ему оставалось – максимально занимать Ивана свои присутствием и разбавлять влияние Яо. И беситься, беситься… Кстати, об Иване… его что-то не видно, зато Яо показался в коридоре. И завернул на боковую лестницу, что обычно пустует. Не удержавшись, Джонс последовал за брюнетом. Переход между корпусами был недлинным, и в конце сворачивал. Яо, чья тёмная макушка торопливо мелькнула впереди, чуть споткнулся на повороте перед спускающейся вниз лестницей – на его обуви, похоже, развязался шнурок. Он остановился и присел – голова его как раз оказалась за углом, и он не заметил преследующего его Альфреда. Альфред забылся. Тщательно скапливаемая обида, ярость затуманила разум, застила глаза, лишила способности мыслить и чувствовать что-то, кроме неё. Он стал совершенно одержим ,и теперь это стало явным, прорвалось. Яо стоял на самом краю. И он не замечал его. Когда брюнет начал вставать, подскочивший Альфред из-за угла толкнул его. Яо повезло. Он потерял равновесие, но ему удалось легко отделаться - синяки, ушибы, вывихи и сотрясение мозга - небольшое, по сравнению с другим возможным вариантом. Ведь мог бы свернуть шею. Так что, сам он считал, что всё обошлось ещё благополучно. Он даже ничего не сломал – невероятная удача же! Иван должен был ждать его в соседнем корпусе – их задержали на парах. Шнурок на полуботинках развязался совершенно не вовремя! Иван бы усмехнулся, словно он ребёнок. Это ещё ничего. Он мог бы ещё и сам попытаться их ему завязать. Опекун, тоже нашелся. Удар прилетел неожиданно. Признаться, Яо слишком ушёл в свои мысли, иначе непременно бы услышал эти шаги в пустом пространстве перемычки между корпусами. Он резко и быстро качнулся вперёд в полусогнутом положении, потерял равновесие, одна нога ушла в пустоту. Он согнул другую ногу, а рукой инстинктивно попытался ухватиться за что-то. В итоге он вывернул руку об лестницу, и неловко, спиной и боком проехался по лестнице, усиленно тормозя ногами. О какую-то ступеньку он ударился головой, и в глазах потемнело. Иван не мог успокоиться. Он пошёл навстречу Яо – ему казалось, тот задерживается. И нашёл его внизу лестницы, без сознания. Рука вывернута, лицо в ссадинах и синяках, и сам тоже… Иван дико испугался. Он едва не решился ума, увидев лужу крови возле головы. Как вызвал скорую – не помнит. Помнит, как крепко, осторожно держал его на руках, не в состоянии доверить никому и ничему. Помнит, как голова закружилась от глубокого вдоха, когда врачи сказали, что ничего страшного нет, и он встанет после того, как полежит, отдохнёт. Ударился головой, несильное сотрясение, пара швов – небольших, он ведь знает, что раны на голове сильно кровоточат из-за обилия мелких сосудов? Слаб здоровьем, конечно, но ничего страшного – просто отдохнёт чуть подольше. И теперь он сидит в палате – а кроме Яо никого тут и нет - даже повезло. Иван ничего не думал. Мысли, если и были, то сплошь обрывками. Беспокойство, неясное чувство вины, ещё более неясные подозрения… не казалось ему, что Яо мог сам вот так вот упасть. Яо открыл глаза. - Может, хватит? Иван качнул головой. - О чём ты? Брюнет вздохнул. - Всё обошлось. Я живой, и даже относительно целый, - относительно чего, он уточнять не стал, - есть повод для отдыха, подумаешь, - он фыркнул, чуть поморщившись, - ты же знаешь, я стал гораздо крепче. Как и обещал, - он улыбнулся даже с каким-то довольством и тайной гордостью, - тебе винить себя ни к чему. Ещё скажи, теперь будешь таскаться за мной хвостом, чтобы на лестнице придержать, как барышню! Иван вздохнул. Читает же, прозорливый, блин. - Яо, а… - Иван замер на полуслове. - Что? – Ван посмотрел на него внимательно. Потом отвёл взгляд. - Ты лучше не спрашивай – спокойнее будет. Иван молчал. - Как дела там у вас? - Да ничего, - Иван поднял голову, стараясь не хмуриться, но не смог, вспомнив кое-что. Яо внимательно глянул на него. Не спросил ничего, но Иван сам поделился с ним – ему отчего-то было неловко, он давился словами, но не рассказать о том, что было непонятно, не мог. Когда Иван сидел в больничном коридоре, ожидая, когда закончат накладывать швы, в коридор ворвался Альфред. Он был белый, даже дрожал – но Иван не особо обратил на это внимание. Он был занят мыслями – своим беспокойством. Тем, что в страхе он едва не сошёл с ума, едва сам не умер. Тем, что, глядя на бледное лицо Яо, он вновь, как и раньше, хотел коснуться его губ своими. Тем, что подтвердилось давнее его подозрение – что он лжец. Что он лгал – старательно, отчаянно, до боли в горле – лгал, называя Яо другом. Называя Яо братом. Он был ему ими – но это была лишь малая часть правды, настолько малая, что правдой считаться не могла. Иван любил Яо. Любил иначе, чем любил бы друга или брата. Он был совершенно зависим он него – от его слов, касаний и взглядов. Он требовал их, он искал их. И он жаждал, что бы Яо также был зависим от него. Он хотел... обладать Яо. Его вниманием, его любовью, им самим. Он был эгоистичен в этом желании. В этом неправильном желании. Он был ужасен. И он ничего не мог с собой поделать. Он знал это прежде, он даже добивался своего, едва, с натяжкой переводя в шутку поцелуи, объятия, взгляды. Но не позволял себе сосредоточиться на этом. Не позволял себе осознать размеры этого. А после случившегося не мог прятаться дальше. Это было одним из тех рубежей, после которых нельзя вернуться, нельзя изменить ничего. Даже спрятаться обратно в раковину непонимания нельзя. Альфред влетел в коридор, нашёл его каким-то лихорадочным взглядом. - Я слышал... что?.. - Говорят, ничего страшного, - Иван выдохнул сквозь зубы, - сотрясение, травмы... не фатально, - он смог выдавить только это. Альфред сел рядом. Он убежал сразу, как толкнул Яо. Он только услышал потом, как Иван с ним на руках уехал на скорой в эту больницу. Сорвался с места, отправился туда же. С одержимостью маньяка нашёл его тут. Сложно сказать, какие чувства охватывали его – страх, сожаление, ревность, злорадство… он потерялся во всём этом, и не смог бы с уверенностью ничего сказать. Он вообще не мог об этом думать. Вспомнились фантазии. Вот он – рядом с Иваном, и рядом нет темноволосой помехи. В голове Джонса словно что-то щёлкнуло. Сложно это описать. Непотребство какое-то. Иван ничего не понял – старательно не понимал. Хоть от этой-то раковины он может не отказываться?! Альфред даже не мог вспомнить, что именно он вытворял. Похоже, он пытался «утешить» Ивана. Очень... специфично. Пришёл в себя только когда Иван совершенно явно отпрянул от него. В его глазах был… страх? Страх перед тем, что изменить он был не в силах, и что должно будет лишить его блаженного неведения, возможности спокойно общаться? Что должно было лишить его друга, потому что он не был способен на такое к нему отношение? И ведь даже не из-за каких-то установок, а просто потому, что сердце уже занято… потому что тогда придётся осознать, что друг детства – лучший друг – и вправду желал зла самому дорогому его человеку? Иван не был к этому готов. Он и так был на пределе. Не сейчас. А лучше никогда. Альфред едва не задохнулся. Пробормотав нечто невразумительное, он ушёл. Общими словами Иван обрисовал ситуацию Яо. Не то чтоб он был так беспросветно туп, но он не мог сказать себе ответ. Был только один человек, которому он мог позволить сказать правду. Только один, которому он верил – больше, чем себе. Конечно, о своих-то чувствах и мыслях он ничего не сообщил – только о странностях Джонса. Яо вздохнул. Он понимал чувства Ивана, и потому не мог сердиться. Он вообще не мог испытывать к нему подобного. «Боги, ну сколько можно? Надо уже произнести это, я больше не могу, это уже просто необходимо». Он произнёс тихо и серьёзно, тщательно подбирая слова: -Будь осторожен, Иван. Возможно, он влюблён в тебя. На лице Брагинского отразилась непередаваемая гамма эмоций. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но пока явно не находил слов. - Подожди, Иван. Я не говорю тебе ничего делать. Я просто прошу тебя быть осторожным. Иван выдохнул. Вдохнул и снова выдохнул. Потом посмотрел Яо в глаза. Поймал его взгляд и улыбнулся. - Ну ладно. Разберёмся. Яо мягко улыбнулся, и Иван потянулся, чтобы осторожно обнять его. Яо погладил его по голове, слегка перебирая пепельные пряди тонкими пальцами здоровой руки. И вздохнул, нахмурив чёрные брови вразлёт.